25.
Я отстранилась на миллиметр, глядя прямо в его потемневшие от ярости глаза. Моя улыбка стала по-настоящему ядовитой; я чувствовала, как бешено пульсирует жилка у него на его шее, и решила проверить пределы его самообладания.
— А что ты сделаешь, Николас? — мой голос прозвучал вкрадчиво, почти нежно. — Что ты сделаешь, если прямо сейчас я развернусь и уйду к другому? К тому, кто не будет называть меня «способом выпустить пар»? Что, если я решу провести эту ночь не в твоей постели, а с кем-то, кто не боится признать, что я свожу его с ума?
Воздух между нами буквально заискрил. Николас замер, и на мгновение мне показалось, что мир вокруг нас перестал существовать. Его пальцы впились в мою талию так сильно, что я едва не вскрикнула. В его глазах вспыхнуло нечто дикое, первобытное — гнев и собственничество.
— Ты не сделаешь этого, Габриэлла, — прорычал он, и в его голосе послышался скрежет металла. — Ты даже не посмотришь на другого. Ты моя.
Его лицо было в паре сантиметров от моего, глаза метали искры, а дыхание стало прерывистым. Наша взаимная неприязнь, смешанная с неконтролируемым влечением, достигла точки невозврата.
— Попробуй, Николас... — выдохнула я ему в самые губы, провоцируя до последнего.
Это стало последней каплей. Его самообладание окончательно рухнуло. Николас резко замолчал, его взгляд на мгновение упал на мои губы, и в следующую секунду он сорвался. Он перехватил мое лицо руками, почти грубо впиваясь в мои губы собственническим, обжигающим поцелуем.
Это не было нежностью.
Это была битва, в которой каждый пытался доказать свою власть. Я ответила ему с той же неистовой силой, впиваясь пальцами в его плечи и чувствуя, как его гнев мгновенно переплавляется в обжигающую страсть. Мы слились в этом поцелуе прямо там, на пороге дома, забыв обо всех словах и обидах.
В этот момент существовала только эта неистовая потребность друг в друге, которую больше невозможно было отрицать. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью — это было яростное продолжение нашего спора, столкновение двух империй. Николас впился в мои губы так, словно хотел окончательно закрепить за собой право собственности, о котором только что рычал.
Его губы, еще хранившие горький привкус табака и ледяную решимость, требовали полного подчинения. Он целовал меня жадно и властно, сминая все мои попытки сохранить остатки гордости. Его руки, до этого крепко сжимавшие мою талию, переместились: одна ладонь зарылась в мои волосы, заставляя меня закинуть голову и полностью открыться ему, а другая с силой прижала меня к его жесткой груди. Я не осталась в долгу.
Моя дерзость вспыхнула с новой силой, и я ответила ему так же неистово, почти кусая его губы, вкладывая в этот жест всё свое унижение от его слов и всю ту страсть, которую невозможно было больше скрывать под маской вражды.
Между нами не осталось воздуха — только шумное, прерывистое дыхание и бешено колотящиеся сердца. Мы стояли в тени особняка, задыхаясь от этой внезапной, сокрушительной близости. Я резко отстранилась, разрывая этот обжигающий поцелуй.
Дыхание сбилось, губы горели, а в голове всё еще гудел шум крови, но я заставила себя вернуть на лицо маску холодного безразличия. Я поправила свою шубу и взглянула на него — Николас стоял тяжело дыша, с потемневшими, почти черными глазами, в которых еще метались искры недавней вспышки.
— На сегодня спектаклей хватит, Уилсон, — бросила я, вкладывая в его фамилию столько льда, сколько смогла собрать. — Свою порцию ты получил. Остальное — в другой раз, если заслужишь.
Я решительно вывернулась из его хватки, чувствуя, как его пальцы неохотно соскальзывают с моей талии. Развернувшись на каблуках, я направилась к дверям особняка, чеканя каждый шаг по гравию. Моя спина была прямой, а подбородок — гордо вскинутым. Я чувствовала его взгляд, прилипший к моей спине, тяжелый и обещающий продолжение.
Я уже почти коснулась дверной ручки, когда он, сделав быстрый шаг вперед, настиг меня. Не давая мне зайти, Николас с неожиданной, чисто мужской дерзостью и звонким шлепком ударил меня по ягодицам. Я вскрикнула от неожиданности, и этот звук эхом разнесся в тишине ночного двора.
Резко обернувшись, я увидела на его лице ту самую невыносимую, собственническую ухмылку, которую он даже не пытался скрыть.
— Я сам решу, когда на сегодня хватит, Габриэлла, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая грубая власть, которую я так отчаянно пыталась оспорить. — Иди в комнату. Я скоро буду.
Я сверкнула глазами, чувствуя, как место удара горит, а внутри всё переворачивается от смеси гнева и странного, пугающего возбуждения. Не сказав ни слова, я толкнула дверь и скрылась в доме, понимая, что сегодня правила игры окончательно перешли в его руки.
Я толкнула тяжелую дверь и вошла в холл, оставив за спиной ночную прохладу и тяжелое, давящее присутствие Николаса. Внутри дома царила мертвая тишина, которая лишь подчеркивала звон моих каблуков по мрамору. Место удара всё еще горело, а на губах остался привкус табака и его недавней ярости. Я не оборачивалась, но кожей чувствовала, что он всё еще там.
Николас остался стоять в темноте у машины. Он не спешил заходить следом — ему нужно было остыть, усмирить тех демонов, которых я так успешно вытащила наружу своими провокациями. Я мельком увидела его отражение в оконном стекле: он снова достал зажигалку. Щелчок — и во тьме вспыхнул крошечный огонек. Он стоял, опершись на капот своего автомобиля, и медленно, с каким-то мрачным упоением затягивался новой сигаретой.
Дым тонкой струйкой поднимался в неподвижный воздух, окутывая его фигуру. Николас смотрел на дверь, в которой я только что скрылась, и в его позе было столько тяжелой, собственнической силы, что воздух вокруг него казался наэлектризованным.
Я вошла в спальню, Внутри всё еще дрожало от адреналина после стычки с Николасом на улице. Его слова, его поцелуй и этот властный шлепок — всё это горело на моей коже, требуя немедленно смыть с себя этот вечер. Я начала раздеваться прямо на ходу, направляясь к ванной комнате. Сначала на пол полетели туфли, глухо стукнув по дорогому ковру.
Следом, одним резким движением, я расстегнула молнию на черном платье. Ткань, скользнула по бедрам и бесформенной грудой осталась лежать посреди комнаты. Я шла дальше, сбрасывая с себя остатки кружевного белья и украшений, оставляя за собой след из вещей, словно указывала путь.
Каждое движение было резким, продиктованным желанием поскорее оказаться под струями горячей воды. Я чувствовала себя так, будто сбрасываю старую кожу, вместе с запахом табака Николаса и ядовитыми вопросами Виктории.
Толкнув стеклянную дверь душевой, я вошла в кабину, даже не дожидаясь, пока вода прогреется. Когда первые капли ударили по плечам, я закрыла глаза. Выйдя из душа, я почувствовала, как горячий пар все еще окутывает тело, но мысли наконец-то стали кристально чистыми. Я намеренно не стала выбирать ничего вызывающего.
Сегодня я хотела тишины, хотя знала, что в этом доме она — лишь иллюзия. Я натянула шелковую пижаму цвета графита — мягкая ткань скользнула по влажной коже, даря обманчивое чувство уюта. Расчесав мокрые волосы, я вышла в спальню. В комнате было темно, только полоса света из коридора напоминала о том, что Николас уже зашел в дом. Я легла в огромную кровать, утопая в прохладных простынях. Натянув одеяло до самого подбородка.