24.
Машина замерла у крыльца нашего особняка. Николас вышел первым, не дожидаясь водителя, и его резкие движения выдавали крайнюю степень раздражения. Я вышла следом, чувствуя, как ночная прохлада приятно касается разгоряченной после спора с Викторией кожи. Николас не спешил заходить внутрь. Он остановился у капота, достал пачку и резким щелчком зажигалки прикурил сигарету.
Огонек на мгновение осветил его лицо — суровое, с плотно сжатыми челюстями и глубокой морщиной между бровей. Он сделал затяжку, глядя в темноту сада, и выпустил густой клуб дыма, который тут же смешался с ночным морозом. В его позе было столько тяжелой, подавляющей силы, что любой другой предпочел бы обойти его стороной.
Но я не была «любым другим». Я подошла к нему вплотную. Мои шпильки звонко цокнули по гравию, заставляя его едва заметно повести плечом, но он даже не повернул головы в мою сторону. Не говоря ни слова, я протянула руку и дерзко, кончиками пальцев, забрала дымящуюся сигарету прямо из его губ. Николас замер. Я почувствовала, как он весь напрягся, превратившись в натянутую струну.
Я медленно поднесла сигарету к своим губам и сделала глубокую, уверенную затяжку, не сводя с него вызывающего взгляда. Горький дым обжег легкие, но я лишь прищурилась, медленно выдыхая его прямо ему в лицо.
Николас медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд — темный, тяжелый и опасно затуманенный — сфокусировался на моих губах, а затем поднялся к моим глазам. В этом взгляде уже не было простого раздражения. Там закипало нечто гораздо более сложное и первобытное.
— Ты играешь с огнем, Габриэлла, — прохрипел он, и его голос в тишине ночи прозвучал как предупредительный выстрел.
— И, кажется, ты забыла, что случается с теми, кто слишком близко подходит к пламени.
Николас медленно, почти гипнотически, забрал сигарету из моих пальцев. В тусклом свете уличного фонаря на белоснежном фильтре ярко горел алый след моей помады. Он замер, глядя на этот отпечаток, который в ночной тишине выглядел как клеймо, оставленное мною на его холодном, идеально выстроенном мире.
Он не торопился выбрасывать её; напротив, он поднес её к губам, касаясь того самого места, где остались частицы моей помады.
Я сделала шаг к нему, сокращая расстояние до минимума. На лице расцвела та самая хитрая, торжествующая улыбка, которую он так ненавидел.
— Ты такой странный, Николас... — мой голос прозвучал как вкрадчивый шепот, пропитанный дерзостью. — Ночью ты не был таким ледяным. Ты шептал, какая я прекрасная, шептал, что я — твоя. Ты произносил мое имя так, будто оно было твоей единственной молитвой. А сейчас? Сейчас ты стоишь здесь и угрожаешь мне, как злейшему врагу.
Николас медленно выпустил струю дыма мне в лицо, и его глаза, обычно холодные как сталь, потемнели, наполнившись опасным, первобытным блеском. Он не отвел взгляда, не отшатнулся. Напротив, на его губах появилась хищная, дерзкая ухмылка — та самая, которая обещала не покой, а бурю.
Он подался вперед, нависая надо мной, и его рука властно легла на мою талию, притягивая к себе так сильно, что я почувствовала биение его сердца. Его глаза сверкнули, а ухмылка стала шире, обнажая уверенность в собственной власти. Он наклонился ближе, его голос стал низким и опасным.
— Думаешь, можешь использовать мои слова против меня? Ты ошибаешься.
Николас сократил расстояние между нами так резко, что я оказалась прижата спиной к прохладному металлу автомобиля. Он медленно выдохнул дым, и его взгляд, потемневший и опасно тяжелый, заставил меня замереть. На его губах заиграла та самая хищная ухмылка — дерзкая, уверенная и пугающе откровенная. Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу горячим дыханием. Его голос, ставший низким, вибрирующим баритоном, пробрал меня до костей:
— Ты так отважно вспоминаешь нашу ночь, Габриэлла... — прохрипел он, и я почувствовала, как его рука властно легла мне на затылок. — Но ты уверена, что готова к продолжению? Ты действительно хочешь, чтобы я снова трахнул тебя так же грубо, как тогда? Без тени жалости и масок?
Он сделал небольшую паузу, и его ухмылка стала еще шире, когда он увидел, как участилось мое дыхание.
— Только представь, — продолжал он, вгоняя каждое слово мне под кожу. — Представь, как ты снова будешь стонать мое имя, теряя остатки своего хваленого самообладания. Как твои пальцы будут судорожно впиваться в мои плечи, и как ты будешь царапать мою спину, извиваясь под моим весом. Ты ведь этого жаждешь, когда так смотришь на меня? Чтобы я забыл о нежности и вдалбливал в тебя свою власть, пока ты не забудешь, как дышать?
Он отстранился лишь на сантиметр, чтобы заглянуть мне прямо в зрачки. В его глазах полыхало торжество — он видел, что его прямота выбивает у меня почву из-под ног.
— Твоя помада на моей сигарете — это лишь приглашение, — добавил он, насмешливо глядя на мои губы. — Иди в дом, пока я не решил воплотить твои воспоминания в реальность прямо здесь, на этом капоте.
Он резко отпустил меня, оставляя одну в ночной тишине. Николас снова затянулся сигаретой, на которой всё еще алел след моей помады, и по его невозмутимому виду было ясно: он знает, что этот раунд остался за ним. Я сделала медленный шаг назад, окинув выразительным взглядом отполированный металл его автомобиля, а затем снова посмотрела Николасу прямо в глаза.
Моя ухмылка стала еще более вызывающей, почти ядовитой — я знала, что бью по самому больному месту его эго.
— Ты так смело рисуешь эти картинки, Николас... — протянула я, и мой голос прозвучал как шелк, скрывающий лезвие. — Но скажи мне, неужели ты настолько самоуверен, что даже не побоишься, если кто-то из твоей охраны или людей твоего отца увидит меня голой прямо здесь, на твоем капоте? Ты готов позволить им смотреть на то, что называешь своим?
В ту же секунду я увидела, как его лицо исказилось. Ледяная маска невозмутимости разлетелась вдребезги. Его глаза потемнели до черноты, а на скулах заходили желваки — это была уже не просто злость, это была дикая, первобытная ревность человека, который не привык делиться даже тенью того, что принадлежит ему. Николас резко отбросил сигарету и в один мощный рывок сократил расстояние между нами. Он схватил меня за плечи и с силой прижал к дверце машины, нависая сверху всей своей массивной фигурой.
— Замолчи! — прорычал он мне прямо в губы, и его дыхание обжигало. — Ни один ублюдок в этом городе не смеет даже на секунду представить тебя голой. Ты — моя. Каждая клетка твоего тела, каждый твой вдох принадлежит фамилии Уилсон. И если я увижу хотя бы один лишний взгляд в твою сторону, я лично вырву этому человеку глаза.
Его пальцы впились в мою кожу так крепко, что наверняка останутся следы, но его ярость только подпитывала мою дерзость. Он тяжело дышал, и я видела, как его буквально трясет от мысли о чужих глазах на моём теле. Его собственнический инстинкт взял верх над холодным рассудком.
— Ты сама не понимаешь, во что играешь, Габриэлла, — процедил он, и в его голосе сквозила опасная, неконтролируемая злоба.
Я рассмеялась — тихо, провокационно, глядя прямо в его пылающие яростью глаза. Моя ладонь медленно скользнула по его груди, чувствуя, как бешено и тяжело колотится его сердце под тонкой тканью дорогой рубашки. Я подалась вперед, почти касаясь своими губами его губ, и прошептала с нескрываемым торжеством:
— Неужели великий и непоколебимый Уилсон ревнует свою фиктивную жену? Ревнует дочь своего злейшего врага?
Я специально сделала акцент на его фамилии, видя, как это бьет по его самолюбию. Моя ухмылка стала еще более дерзкой.
— Ты ведь сам сказал, что я для тебя — «никто», просто фиктивная жена. Так какая тебе разница, кто еще увидит то, что ты так старательно обесцениваешь? Или собственнический инстинкт мафиози оказался сильнее твоего хваленого безразличия?
Николас замер, и на мгновение в воздухе повисла такая тишина, что было слышно только наше прерывистое дыхание. Его пальцы сжались на моей талии еще крепче, почти до хруста, а в глазах промелькнуло нечто пугающее и одновременно манящее. Мои слова попали в самую цель, сорвав с него остатки маски.
— Ты играешь со смертью, Габриэлла, — прохрипел он, и я почувствовала, как его ярость смешивается с темным, неконтролируемым желанием. — Не называй это ревностью. Называй это тем, что я не привык отдавать свое. А ты — моя, до последней капли крови, хочешь ты этого или нет.