23.
Я отошла от экзотического цветка и повернулась к Виктории. Влажный воздух оранжереи делал моё дыхание тяжелее, но голос оставался ровным и колючим, как лед. Я решила, что пришло время сбросить маски вежливости.
— Знаете, миссис Уилсон, — начала я, медленно сокращая расстояние между нами, — в таких домах, как ваш, растения выращивают не ради красоты. Их выращивают, чтобы заглушить запах того, что зарыто глубоко под землей.
Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как на мгновение замерла её фальшивая улыбка.
— Вы спрашивали о моём возрасте, о моих привычках... Но давайте будем честными: мы обе знаем, кто я. Я дочь человека, чье имя ваш муж не может произносить без того, чтобы у него не сводило челюсть. И то, что я теперь ношу фамилию Уилсон, не делает меня одной из вас. Это делает меня лишь более опасной версией той, кем я была раньше.
Я обвела рукой пышные заросли, за которыми скрывались стены оранжереи.
— Я знаю, что вы ищете во мне трещину. Ищете страх или наивность. Но я выросла среди людей, которые завтракают предательством. Николас может быть грубым, Адам может быть ледяным, а вы можете играть в гостеприимную хозяйку сада... Но не заблуждайтесь. Я не просто «украшение стола». Я знаю правила этой игры и знаю цену молчания в этом доме.
Я остановилась прямо перед ней, глядя ей в глаза с той дерзостью, которую не смог сломить даже холод Николаса.
— Давайте оставим эти расспросы. Если вы хотите что-то узнать — спрашивайте прямо.
Виктория медленно отложила серебряные садовые ножницы на мраморную подставку. Звук металла о камень прозвучал в тишине оранжереи как щелчок взводимого курка. Она повернулась ко мне, и её лицо, еще минуту назад казавшееся маской вежливости, теперь выражало превосходство.
— Ты действительно думаешь, Габриэлла, что эта фамилия — Уилсон — дала тебе броню? — её голос стал тихим, лишенным всякой приторности. — Ты говоришь о правилах игры, но правда в том, что ты ничего не знаешь. Ты видишь только верхушку айсберга, девочка.
Она сделала шаг к тебе, обдавая ароматом тяжелых, дурманящих лилий.
— Не обольщайся насчет своего положения. Для Адама ты — дочь его злейшего врага, которую он пустил в дом только ради того, чтобы держать под прицелом. А Николас... — она сделала паузу, и на её губах промелькнула ядовитая усмешка. — Неужели ты настолько наивна, что веришь в его защиту?
Виктория подошла почти вплотную, заглядывая мне в глаза с какой-то пугающей жалостью.
— Николас не будет тебя защищать. Ты для него — всего лишь функциональный объект. Помеха, которую навязали ему обстоятельства. Вчера ты была способом «куклой», завтра — станешь разменной монетой в его следующей сделке. В этом доме ты — никто. Пустое место, упакованное в дорогое платье.
Она коснулась кончиками пальцев холодного листа растения и резко сжала его, глядя на меня в упор.
— Запомни одну вещь: в семье Уилсон выживают те, кто полезен. А ты сейчас — всего лишь риск. И если ты думаешь, что твоя дерзость заставит Николаса встать между тобой и его отцом, то ты ошибаешься так же сильно, как и те, кто лежат на кладбище за этим поместьем. Ты одна в этом змеином логове, и твой «муж» первым поднесет факел, когда здесь всё начнет гореть.
Я не выдержала. Её слова о том, что я «никто», стали последней каплей. Я сделала шаг вперёд, почти вплотную к Виктории, игнорируя её ядовитую ауру. В оранжерее стало невыносимо душно, но холод в моей груди был сильнее.
— Ты думаешь, твои слова меня напугают, миссис Уилсон? — мой голос сорвался на резкий, вибрирующий от гнева шепот. — Ты сидишь здесь среди своих цветов и думаешь, что видишь всё? Ты всего лишь тень Адама, женщина, которая научилась молчать, чтобы её не выкинули на улицу. Не проецируй на меня свою трусость!
Виктория резко вскинула голову, её глаза сузились до щелок.
— Как ты смеешь так разговаривать в моём доме? Ты — заложница, Габриэлла! Ты спишь в постели человека, который презирает твой род, и надеешься на его милость?
— Я не надеюсь на милость! — ядовито выплюнула я ей в лицо. — Я наследница мафии, и если Николас решит меня предать, я встречу это стоя. В отличие от тебя, я не боюсь этих стен и этих людей.
— Ты глупая, самонадеянная девчонка! — Виктория почти кричала, её идеальная прическа начала терять вид. — Николас раздавит тебя и не заметит. Он такой же, как его отец. Для них женщины — это просто пыль на их ботинках. Ты здесь только до тех пор, пока полезен твой отец. Один неверный шаг — и ты исчезнешь!
— Попробуй! — я вскинула подбородок, глядя на неё с вызовом. — Попробуй меня уничтожить. Но помни: я Уилсон только по документу. Внутри я — то, что ваш клан пытался истребить десятилетиями. И если я паду, я заберу с собой половину этого дома.
Мы стояли друг против друга, задыхаясь от ярости. Пространство между нами буквально искрило от ненависти. Виктория тяжело дышала, её лицо исказилось от злобы, а я чувствовала, как во мне закипает та самая мафиозная кровь, которая не умеет сдаваться. В этот момент нас прервал звук открывающейся двери и тяжелые шаги — мужчины закончили разговор.
Тяжелые шаги за дверью оранжереи заставили нас обеих резко замолчать. Мы застыли друг напротив друга, как две кобры, готовые к броску, но через секунду маски снова были надеты. В дверях показался Николас. Его лицо после разговора с Адамом стало еще более мрачным, а глаза потемнели, словно грозовое небо. Он обвел оранжерею быстрым, оценивающим взглядом, моментально считав густое напряжение в воздухе.
— Мы уезжаем, — отрезал он, даже не глядя на мачеху. Его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений.
— Уже? — Виктория мгновенно вернула себе приторно-вежливый тон, хотя её пальцы всё еще нервно сжимали сорванный лист. — Мы только начали находить общий язык с Габриэллой. Она... очень необычная девушка.
Николас подошел ко мне, и я почувствовала исходящий от него холод. Он не стал церемониться: его рука властно и грубо легла на мою талию, притягивая к себе с такой силой, что я почти потеряла равновесие. Это не был жест нежности — это было клеймо собственности.
— Мы закончили, — бросил он через плечо Виктории. — Габриэлла, идем. Машина у входа.
Он развернул меня и буквально повел к выходу, не дав мне сказать ни слова на прощание. Мы быстро миновали холл, где Адам, стоя у окна с бокалом, проводил нас тяжелым, нечитаемым взглядом.
Как только мы оказались на улице, ночной воздух ударил в лицо. Николас вел меня к машине, не сбавляя шага, его хватка на моей талии была почти болезненной.
— Что ты ей наговорила? — прорычал он мне на ухо, когда мы подошли к автомобилю. — Я же велел тебе держать язык за зубами.
Он рывком открыл дверцу и буквально затолкнул меня на заднее сиденье. Прежде чем я успела огрызнуться в ответ, он сам запрыгнул в салон, захлопнув дверь так, что машина содрогнулась.
— Поехал! — рявкнул он водителю. Я откинулась на спинку сиденья, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. Я чувствовала на себе его тяжелый, давящий взгляд, но продолжала смотреть в окно на ночное шоссе.
— Мы просто смотрели цветы, Николас. Твоя мачеха очень гордится своей оранжереей, — произнесла я, слегка пожав плечами. — Я ничего ей не сказала. Мы обсуждали лишь то, как сложно ухаживать за экзотическими видами в таком климате. Ты же сам просил меня быть паинькой перед семьей? Считай, что я перевыполнила план.
Николас резко повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались абсолютно черными, а на скулах гуляли желваки. Он не купился на мой спокойный тон.
— Не держи меня за идиота, Габриэлла, — его голос прозвучал низко и опасно, словно рычание хищника. — Я видел твои глаза, когда вошел. И видел лицо Виктории. Она выглядела так, будто готова была вцепиться тебе в глотку, а ты — как будто уже успела наточить нож.
Он подался вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и я почувствовала запах его парфюма, смешанный с запахом холодного гнева.
— Если ты думаешь, что можешь вести свою игру за моей спиной и это сойдет тебе с рук — ты ошибаешься, — процедил он, и в его словах снова просквозила та самая грубость, от которой я пыталась закрыться весь вечер. — Мне плевать, что ты о себе возомнила после нашей ночи. Если ты дала Виктории хоть малейший повод сомневаться в нашей легенде, я превращу твою жизнь в ад еще до того, как мы доедем до дома. Ты здесь для одной цели, и «смотрение цветочков» в эту цель не входит.
Он резко отстранился и ударил кулаком по подлокотнику.
— Еще раз я увижу, что ты пытаешься скалиться на мою семью — и ты узнаешь, что мой отец был прав, когда называл тебя всего лишь опасным трофеем. Молчи и делай то, что сказано.
Я сжала пальцы на сумочке так, что кожа затрещала, но ничего не ответила.