22.
Машина плавно затормозила перед массивными коваными воротами поместья. Особняк отца Николаса возвышался во тьме, как крепость, залитая холодным светом прожекторов. Повсюду виднелись люди в строгих костюмах — охрана, которая не спускала глаз с каждого нашего движения.
Водитель открыл дверь, и я вышла, чувствуя, как вечерний воздух обжигает лицо. Николас уже стоял на дорожке. На мгновение он задержал на мне взгляд — тяжелый, непроницаемый, словно пытался убедиться, что моя маска «идеальной жены» не даст трещину.
Затем он подошел ближе, и я почувствовала его тепло. Он властно взял меня под руку, притягивая к себе почти грубо. Его пальцы сжали мой локоть чуть сильнее, чем того требовали приличия.
— Слушай меня внимательно, Габриэлла, — его голос был едва слышным, холодным шепотом у самого моего уха, пока мы шли к парадному входу. — Мы входим в логово человека, который с радостью стер бы твою фамилию с лица земли.
Он на мгновение остановился на ступенях и заставил меня посмотреть на него. В его глазах не было ни капли той страсти, что я видела ночью — только ледяной расчет мафиози.
— Если что-то пойдет не так, — процедил он, обжигая меня своим дыханием, — если ты решишь показать свою дерзость или сорвешься на провокацию... не жди, что я брошусь тебя спасать. В этом доме цена ошибки — жизнь. Ты либо играешь свою роль до конца, либо мы оба не выйдем отсюда. Поняла?
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но лишь упрямо вскинула подбородок, не отводя взгляда. Мои пальцы впились в его дорогой пиджак.
— Оставь свои угрозы для подчиненных, Николас, — так же тихо ответила я. — Я дочь мафиози. Я умею танцевать на краю пропасти не хуже тебя.
Он ничего не ответил, лишь его челюсть едва заметно дрогнула. Сделав глубокий вдох, мы шагнули в открывшиеся перед нами двери, навстречу врагам, лжи и ужину, который мог стать для нас последним. Нас ждали. Тяжелые двери особняка захлопнулись за нашей спиной, отсекая шум внешнего мира.
Мы оказались в просторном холле, где каждый шорох отзывался эхом. Нас встретила пожилая домработница в безупречной форме. Она склонила голову, и в её голосе послышалось искреннее удивление:
— С возвращением, мистер Уилсон. Давно вас тут не видели. Мы рады, что сегодня вы не один.
Николас лишь коротко, почти по-деловому кивнул, не тратя времени на любезности. Его рука, лежащая на моем локте, была напряжена. Мы прошли в гостиную. Адам Уилсон стоял у камина, держа стакан с виски. Сходство с Николасом было поразительным: та же жесткая линия плеч, тот же пронизывающий холод в глазах.
Когда мы вошли, он окинул меня ледяным, изучающим взглядом. В этом взгляде не было ни тени тепла, но, вопреки моим ожиданиям, он не произнес ни одного грубого слова о моем происхождении или моей семье. Его холод был вежливым, но тяжелым, как могильная плита. Он просто признавал мое присутствие как свершившийся факт, не опускаясь до открытой вражды.
— Присаживайтесь, — сухо бросил Майкл, указывая на стол. Его голос был таким же резким и властным, как у сына.
В этот момент Виктория, его мачеха, сидевшая в кресле с безупречной осанкой, поднялась нам навстречу. В отличие от Адама, её лицо светилось мягкостью, которая казалась мне слишком идеальной, чтобы быть правдой. Она подошла ближе, и её взгляд, острый, как бритва, скользнул по моему лицу и платью.
— Боже мой, Николас, — пропела она, и её голос разлился по комнате патокой. — Ты не говорил, что твоя жена настолько ослепительна. Какая редкая красота.
Настоящее сокровище в доме Уилсонов.
— Спасибо, Мисс Уилсон,— ответила я, вскинув подбородок. Моя дерзость никуда не делась, она просто сменила тактику. Надеюсь, содержание соответствует обертке.
Адам ничего не добавил, лишь сделал глоток виски и первым направился к столу. Мы последовали за ним. Ужин официально начался в атмосфере ледяного безразличия отца и приторной, подозрительной доброжелательности мачехи. Напряжение между нами и Николасом в этот момент достигло своего пика, но мы оба продолжали играть свои роли.
Мы сидели за массивным столом в столовой, где свет тяжелых люстр дробился в бокалах с вином. Звон вилок о тарелки казался неестественно громким в этой натянутой атмосфере. Николас сидел рядом, невозмутимый и холодный, словно его вовсе не касался этот «семейный» фарс. Виктория, напротив, была полна фальшивого энтузиазма. Она не сводила с меня глаз, буквально засыпая вопросами, пытаясь прощупать каждую деталь моей жизни.
— Габриэлла, дорогая, мне так интересно всё! — пропела она, изящно поднося бокал к губам. — Сколько тебе лет? Ты ведь совсем юная, не так ли? Как ты справляешься с такой ответственностью в твоем возрасте? И чем ты занималась до того, как Николас... выбрал тебя?
Я медленно отложила приборы, чувствуя на себе тяжелый взгляд Адама и ледяное безразличие мужа.
— Мне двадцать два года, миссис Уилсон, — ответила я, подчеркнуто официально выделяя её статус. — И поверьте, в моей семье взрослеют гораздо раньше, чем в обычных домах. Ответственность — это то, с чем я научилась жить с детства.
Виктория приподняла бровь, её губы тронула ядовитая улыбка. Она явно собиралась спросить что-то ещё, возможно, о моём образовании или о том, как я планирую тратить деньги её мужа, но её перебили.
— Виктория, замолчи, — голос Адама прозвучал низко и резко, как удар хлыста.
Он даже не поднял головы от своей тарелки, но в комнате мгновенно стало тише. Его грубость была зеркальным отражением манеры Николаса — та же бесцеремонность и нежелание тратить время на пустую болтовню.
— Дай Габриэлле поесть, — добавил он, наконец подняв глаза на жену. В его взгляде читалось нескрываемое раздражение. — Твои расспросы похожи на допрос в полицейском участке, а я пришел сюда ужинать, а не слушать твой щебет.
Виктория мгновенно осеклась, её лицо на секунду застыло, превратившись в восковую маску, но она быстро вернула себе самообладание и лишь пригубила вино, бросив на меня короткий, колючий взгляд.
Николас в этот момент даже не шелохнулся. Он продолжал резать стейк с хирургической точностью, словно этого разговора не существовало.
Тишина, воцарившаяся после резкого замечания Адама, была недолгой. Её нарушил резкий, требовательный вибросигнал телефона Николаса. В этой напряженной столовой звук казался громом.
Я боковым зрением заметила, как Николас достал телефон из кармана пиджака. Его взгляд скользнул по экрану, и я увидела, как в ту же секунду его лицо изменилось. Ледяное спокойствие сменилось едва уловимым, но отчетливым напряжением: желваки на его челюсти плотно сжались, а брови сошлись на переносице. Это не был обычный рабочий звонок.
Николас резко отодвинул стул, звук которого неприятно скрипнул по мраморному полу.
— Прошу прощения, мне нужно ответить, — бросил он своим низким, жестким голосом.
Его грубость проявилась даже здесь — он не удостоил ни меня, ни отца вторым взглядом. Николас быстро поднялся и вышел из столовой, его шаги гулко отдавали в коридоре, пока он не скрылся за дверью.
После ужина, который прошел в атмосфере ледяной вежливости и недосказанности, Адам резко поднялся со своего места. Он бросил короткий, тяжелый взгляд на сына, и Николас без слов понял команду.
— Нам нужно обсудить дела. В кабинете, — отрезал Адам своим сухим, властным голосом.
Николас встал, поправив пиджак. Его лицо после того телефонного звонка стало еще более непроницаемым. Он мельком взглянул на меня — в его глазах не было ни поддержки, ни тепла, лишь молчаливое указание «не натвори глупостей». Они вышли, оставив меня в огромной столовой один на один с Викторией.
В комнате мгновенно стало неуютно. Виктория плавно поднялась, её шелковое платье едва слышно зашуршало. Она улыбнулась мне той самой улыбкой, от которой по спине пробегал холодок.
— Мужчины и их бесконечные дела... — пропела она, подходя ближе. — Это так утомительно, не правда ли, Габриэлла? Пойдем со мной, я хочу показать тебе кое-что особенное.
Она не дождалась моего ответа, уверенная, что я последую за ней. Мы прошли через несколько залов в дальнее крыло дома, где за стеклянными дверями скрывалась оранжерея. Там было жарко и влажно, воздух был тяжелым от ароматов экзотических цветов.
— Я обожаю это место, — Виктория провела тонкими пальцами по листу какого-то тропического растения. — Здесь я выращиваю редкие экземпляры. Знаешь, Габриэлла, растения — они как люди нашего круга. Если не создать им правильные условия, они либо вянут, либо начинают выпускать шипы.
Она обернулась ко мне, и её взгляд стал неестественно внимательным.
— Проходи, не стесняйся. Расскажи мне, ты ведь уже поняла, что в семье Уилсон шипы — это единственное, что помогает выжить? — Она сделала приглашающий жест вглубь комнаты, наполненной густой зеленью. — Нам есть о чем поговорить, пока мистер Уилсон-старший и твой... муж заняты своими секретами.
Я шагнула внутрь, чувствуя, как стены этой зеленой комнаты смыкаются вокруг меня. Виктория явно собиралась продолжить свой допрос, и в этой оранжерее, вдали от глаз Николаса, её вопросы обещали стать куда более опасными.