3.
Вечерний сумрак окутал поместье, когда твой автомобиль замер у крыльца. Ты вышла из машины, и шлейф дорогих духов смешался с запахом мокрого асфальта. Охранники молча подхватили гору пакетов из бутиков — твой «улов» после тяжёлого дня.
Ты зашла в дом, сбрасывая шубу на руки горничной, и направилась прямиком в кабинет отца. Майкл сидел у камина с бокалом виски. Увидев тебя, он едва заметно улыбнулся, не подозревая, что час назад ты фактически подписала себе приговор.
— Опять опустошила половину магазинов на Пятой авеню? — Майкл усмехнулся, кивнув на пакеты, которые заносили в холл. — Выглядишь так, будто только что выиграла войну, Габриэлла.
Ты прошла вглубь комнаты, чувствуя, как внутри всё сжимается. Майкл был уверен, что контролирует ситуацию, что он найдёт способ закончить вражду с Уилсонами по-своему. Он ещё не знал, что ты взяла этот удар на себя.
— Не войну, папа. Всего лишь небольшое сражение, — ты подошла к столу и налила себе воды, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.
— Ты виделась с Уилсоном-младшим? — голос отца мгновенно стал жестким. — Я просил тебя не лезть в эти переговоры. Николас — опасный человек, он не знает жалости.
Ты медленно повернулась к нему, вскинув подбородок. В твоих глазах застыл холодный блеск.
— Я знаю, кто он такой, — твой голос прозвучал удивительно ровно. — Именно поэтому я сделала то, что должна была.
Майкл нахмурился, чувствуя неладное. Он поставил бокал на стол и поднялся, нависая над тобой своей массивной фигурой.
— Что это значит? О чём ты говоришь?
Ты выдержала его взгляд — тот самый знаменитый «взгляд Майкла», от которого у его врагов подкашивались ноги. Но ты была его дочерью.
— Нам больше не нужно бояться нападений на конвои, — произнесла ты, и каждое слово падало в тишину кабинета, как тяжелый камень. — Через три дня я выхожу замуж за Николаса Уилсона. Контракт подписан, отец. Война окончена.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещит полено в камине. Лицо Майкла медленно налилось багровым цветом, а рука, лежащая на спинке кресла, сжалась так, что кожа на костяшках побелела.
— Ты... что? — прошептал он, и в этом шепоте ярости было больше, чем в крике. — Ты продала себя этому ублюдку за моей спиной?!
— Я спасла нашу семью, — отрезала ты, не отступая ни на шаг. — Пока ты планировал бойню, я выбрала мир. Пусть и такой ценой. Теперь я — часть их клана, и они не посмеют тронуть ни одного нашего человека.
Майкл смотрел на тебя так, словно видел впервые. В его глазах боролись гнев, разочарование и... горькое восхищение твоей дерзостью. Он понял, что его маленькая девочка выросла и стала таким же безжалостным игроком, как и он сам.
Ты медленно поставила стакан на каминную полку. Стук стекла о камень прозвучал как финальный гонг.
— Ты вырастил меня в этой крови, папа, — твой голос был тихим, но он резал воздух, как скальпель. — Ты учил меня, что в нашей семье выживает тот, кто наносит удар первым. Мой брак с Уилсоном — это и есть мой удар.
Майкл рванулся к тебе, его лицо в свете пламени казалось высеченным из камня.
— Это не удар, это капитуляция! Ты ложишься под врага, Габриэлла!
— Я ложусь в основу нового порядка, — ты резко развернулась к нему, и твоё чёрное платье блеснуло в полумраке. — Николас Уилсон — грубый, злой и заносчивый ублюдок, я знаю это лучше тебя. Но он единственный, кто держит своих псов на поводке так же крепко, как ты своих. Если мы не объединимся, нас сожрут падальщики, которые только и ждут, когда ты или старик Уилсон сделаете последний вздох.
Отец замер, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались.
— Ты хоть понимаешь, что он сделает с тобой за закрытыми дверями? Он не знает слова «нет».
Ты ядовито усмехнулась, вспоминая недавнюю встречу в кабинете Николаса.
— Пусть попробует. Он думает, что купил послушную куклу, но я позабочусь о том, чтобы каждый его вдох в моём присутствии стоил ему огромных усилий. Я не иду к нему в плен, отец. Я иду забирать его империю изнутри.
Майкл долго смотрел тебе в глаза. В этот момент он окончательно понял: перед ним не просто его «маленькая девочка», а будущая глава клана, способная на жертву, которая ему самому не под силу.
— Если через неделю я увижу на твоём лице хоть одну тень боли, причинённой им... — Майкл понизил голос до пугающего шёпота, — я лично вырву ему сердце, Габриэлла. Контракт или нет.
— Не увидишь, — отрезала ты, поправляя локоны волос. — Я сама вырву ему сердце, если он решит, что может мной командовать.
Ночь в поместье Коулман всегда была тихой, но сегодня эта тишина казалась удушающей. Ты лежала в своей огромной постели, утопая в шелковых простынях, но сон не шёл. Темноту комнаты прорезал лишь слабый свет луны, падающий на твои открытые плечи.
Твои мысли, как зацикленная пленка, снова и снова возвращались в тот кабинет.
Перед глазами стоял Николас. Не тот официальный «Мистер Уилсон», которого знает город, а тот, которого видела сегодня ты: с расстегнутыми пуговицами рубашки, взмокшими от ярости волосами и этим пронзительным, хищным взглядом.
Ты всё ещё кожей чувствовала жар, исходящий от него, когда он сократил дистанцию до минимума. Его запах — смесь дорогого табака и чего-то острого, мужского — словно въелся в твое сознание.
Ты перевернулась на другой бок, сжимая край одеяла. «Я ненавижу его», — повторила ты про себя, как заклинание.
Но внутри предательски вспыхивало воспоминание о том, как его голос сорвался на хрип, когда он говорил о браке. Ты думала о его руках — сильных, с выступающими венами, способных как убить, так и удержать. Мысль о том, что через три дня эти руки будут иметь на тебя законное право, заставляла твое сердце биться быстрее.
Это был не страх — или, по крайней мере, не только он. Это был азарт борьбы. Ты коснулась своего запястья, где днем была его хватка. Казалось, кожа там всё еще пульсирует.
«Он думает, что сломал меня этим контрактом», — пронеслось в голове. Ты представила его усмешку, и ярость новой волной накрыла тебя. Ты не могла заснуть, потому что мозг уже выстраивал шахматную партию на годы вперед. Как ты будешь входить в его дом, как будешь смотреть на него за завтраком, как будешь закрывать перед его носом дверь своей спальни.
Такая бессонница была твоим личным полем боя. Ты знала, что Николас, скорее всего, сейчас тоже не спит, глуша виски в своем пустом холодном особняке и думая о дерзкой девчонке в черном платье, которая посмела смеяться ему в лицо.
Ты закрыла глаза, когда небо на горизонте начало едва заметно светлеть. Твоя последняя мысль перед коротким, тревожным сном была почти пугающей: ты не могла дождаться момента, когда снова увидишь его ярость. Потому что только в этой ярости вы оба были по-настоящему живыми.