Глава 16. Остаться вдвоём
Солнечные лучи мягко скользили по мраморным плитам сада, зацепились за резные колонны беседки и легли на белую скатерть, укрывающую узкий прямоугольный стол. На этот раз стол был меньше, чем в прошлый завтрак, и стоял в глубине сада — вдали от главной веранды. Здесь было тише. Лишь шелест листвы и размеренный плеск фонтана напоминали, что мир вокруг всё ещё существует.
Эванджелина сидела у дальнего края стола, поглаживая край чашки пальцем. Голос Селесты всё ещё звучал в памяти, как отголосок тревожного сна. Но это не был сон. Война. Настоящая. Приближающаяся.
Риккардо появился почти бесшумно, как обычно. Он не сделал ни одного лишнего жеста, не произнёс ни одного ненужного слова. Просто сел напротив, чуть кивнул, встречаясь с её взглядом.
— Доброе утро, — тихо сказала она, и это прозвучало как извинение за вчерашнюю слабость.
— Доброе, — коротко ответил он, взяв в руки чашку с настоем.
Молчание, которое повисло между ними, не было тяжёлым. Наоборот — в нём было что-то очищающее, как тишина после бури. И всё же Эванджелина первой нарушила его:
— Помнишь праздник весны?
Он вскинул взгляд. Впервые за всё утро в его глазах мелькнула тень удивления.
— Тот, где ты задела моё крыло?
— Это ты налетел, — усмехнулась она. — Я просто осматривала сад.
Он на мгновение прикрыл глаза, будто что-то вспоминая.
— И ты потом сидела напротив меня за ужином. Я помню, как ты не могла на меня не смотреть.
— Это ты смотрел, — фыркнула она.
Они оба одновременно улыбнулись. Словно шагнули назад во времени — в тот день, когда всё было проще. Когда даже ссоры казались игрой.
— Тогда всё казалось не таким... — начала Эванджелина, но остановилась, подбирая слова. — Не таким настоящим. Не таким тяжёлым.
Он молчал. Смотрел на неё, не прерывая.
— Я была ребёнком, и верила, что однажды выйду замуж по любви. Что у меня будет свой выбор. Что войн не будет. Что королевства будут жить в мире.
Она опустила взгляд.
— Я не была готова к свадьбе. А теперь ещё и... война.
Её голос дрогнул. Но она не позволила себе плакать — не теперь.
— Мне страшно, — призналась она. — Я не знаю, как с этим справиться. Я даже не знаю, что с этим делать.
На мгновение Риккардо отвёл взгляд. А потом сказал медленно, словно взвешивая каждое слово:
— Если тебе страшно — это не значит, что ты слаба. Это значит, что ты осознаёшь, сколько зависит от тебя.
Он потянулся за кувшином, чтобы налить ей воды. Не потому, что она просила, а потому, что заметил, как её пальцы дрожат.
— Ты сильнее, чем думаешь. Просто ещё не успела это понять.
Эванджелина смотрела на него, чувствуя, как в груди сжимается что-то острое и тяжёлое. Не от боли — от непонимания, как за столь короткое время их вражда обратилась в такую простую, почти тихую поддержку.
— Знаешь, что меня пугает больше всего? — прошептала она.
— Что? — Риккардо наклонился чуть ближе.
— Что я всё это должна пройти не потому, что выбрала, а потому что обязана.
Он кивнул. Очень медленно.
— И всё равно ты пройдёшь. Мы всё преодолеем.
Лёгкий ветер трепал кроны деревьев, и листья шептались о чём-то своём, не спеша. Эванджелина только успела допить свой травяной настой, как на дорожке послышались шаги.
— Ваше Высочество, — слуга с короткими каштановыми волосами почтительно поклонился. В руках он держал пергамент, запечатанный сургучом с гербом Де Ла Косты. — Для вас письмо от Его Величества, короля Ауреля.
Риккардо молча протянул руку и взял послание. Лёгкий кивок — и слуга удалился. Риккардо медленно сломал печать и развернул лист.
Глаза его пробежались по строчкам. Затем он вслух прочитал:
— «Риккардо и Эванджелина. Я приглашаю вас в королевский дворец Де Ла Коста. Нам необходимо обсудить важные государственные вопросы. Также я пригласил короля Фернандо и королеву Маргариту, а вместе с ними — принцесс Аделису и Кларису. Прибыть желательно сегодня. Мы ждём вас». — Он опустил письмо и посмотрел на Эванджелину. — Подписано: Аурель.
— Аделиса и Клариса? — тихо произнесла Эванджелина, нахмурившись. — Неужели они тоже... что-то знают?
Риккардо пожал плечами, но голос у него был жёстче, чем обычно:
— Если их пригласили, значит, это касается всей семьи. Возможно, и всего королевства.
Он встал, аккуратно сложив письмо.
— У нас есть час на сборы. Потом выезжаем.
Эванджелина кивнула.
— Хорошо.
* * *
В своей комнате Эванджелина стояла перед большим гардеробом, в котором аккуратно висели наряды, выбранные ещё в первые дни после прибытия. Сегодня ей не хотелось ни пышности, ни ярких оттенков. Она выбрала неброское платье цвета глубокого синего моря, с высокими рукавами и серебристыми вышивками на манжетах — символы королевского достоинства и сдержанности. Слуги ловко помогли ей заплести волосы в длинную косу, украшенную тонкой нитью из жемчужных бусин. Головным убором послужила золотая корона с драгоценными камнями голубого оттенка.
Когда она взглянула на себя в зеркало, то увидела не принцессу, а женщину, на чьих плечах — решения и последствия. И всё же в глазах по-прежнему оставался страх. Страх не перед поездкой. Страх перед тем, что может быть сказано там, во дворце.
Тем временем в покоях короля Риккардо застёгивал последнюю пуговицу на тёмно-графитовом камзоле. Он выбрал именно этот цвет — почти чёрный, с алыми вставками по вороту — цвета королевства Дель Вальо. Крылья его были аккуратно сложены, чёрные перья мерцали в свете лампы. Он стоял перед столом, на котором всё ещё лежало письмо от Ауреля. Его взгляд был твёрдым, но в глубине чувствовалась тревога — такая, какую он не показывал никому.
На голове была золотая корона с алыми камнями, на размер больше чем, у Эванджелины. На поясе он закрепил нож, украшенный гербом Дель Вальо — не как оружие, а как знак титула. Он не был тем, кто отправляется на праздник. Он был тем, кто идёт в логово политических решений, возможно — к началу будущей войны.
Дверь его покоев тихо закрылась, и шаги по каменному полу эхом разнеслись в коридоре. Риккардо направился к лестнице, когда на пересечении коридоров, из бокового прохода, появилась Эванджелина.
Он увидел её сразу.
Её платье мягко струилось при каждом шаге, а серебряная нить в косе улавливала свет, как утренний иней на лепестках. Она заметила его — на мгновение их взгляды пересеклись, но ни один не сказал ни слова. В этой паузе будто сгустилось всё: обиды, усталость, тревога и... странное, еле уловимое понимание.
Он чуть притормозил шаг. Она — тоже. Они оказались рядом.
Их разделяло не больше пары ладоней, но чувствовалось — каждый шаг даётся не телу, а внутреннему миру.
Молчание.
Без слов они пошли вместе, их шаги звучали в унисон по мраморной лестнице. Позади закрывались двери коридоров, а впереди ждал внутренний двор — и поездка, которая могла многое изменить.
Карета, выкрашенная в глубокий синий цвет, отражала в боковых панелях утреннее солнце. На дверцах, выгравированные вручную, сияли гербы Дель Вальо и Де Ла Косты. Вокруг суетились слуги: один проверял упряжку, другой держал открытой дверцу, третий передавал сообщения вознице. Пыль поднималась от копыт нетерпеливых гнедых лошадей, готовых сорваться с места.
Возле кареты царила чёткая, размеренная тишина — не та, что возникает из пустоты, а та, что наполняется ожиданием.
Когда Риккардо и Эванджелина вышли во двор, все обернулись. Но ни он, ни она не отреагировали — шаг за шагом, спокойно, они пересекли вымощенный камнем путь и подошли к карете.
Он снова подал ей руку. Молча.
Она приняла её — без жеста сопротивления, без слов благодарности. Как нечто само собой разумеющееся.
Внутри кареты было просторно, мягкие подушки и резные деревянные панели гасили тряску дороги. Эванджелина села первой, ближе к окну. Риккардо устроился напротив. За окном уже начинал струиться пейзаж: дворец, деревья, вдалеке холмы.
Колёса стронулись. Медленно, размеренно. Дорога в Де Ла Косту началась.
Снаружи солнце светило почти слишком ярко, а внутри — царила полутень и тишина. Но между ними — не пустая, холодная тишина, а такая, в которой, если прислушаться, можно было услышать... дыхание нового времени.
* * *
Врата столицы Де Ла Косты открылись медленно и с величием. Карета с гербами Дель Вальо и Де Ла Косты проехала под аркой, и шум города сменился тишиной внутреннего двора.
У самого входа в королевский дворец их уже ждали.
На верхней ступени лестницы стояли четыре фигуры, внушительные и знакомые. Король Аурель — высокий, с прямой спиной, несмотря на возраст, его взгляд был пристальным. Рядом — королева Лианна, в нежно-синем платье, сдержанно улыбающаяся. Чуть поодаль — король Фернандо и королева Маргарита, оба торжественные, будто чувствовали вес момента.
Ниже стояли молодые: Лукрецио с ровным, почти каменным лицом, и две девочки — Аделиса и Клариса. Аделиса держалась чинно, как и подобает будущей королеве, а Клариса, тайком приподнялась на цыпочки, чтобы первой увидеть сестру.
Карета остановилась. Дверцу открыл слуга.
Риккардо первым вышел наружу и подал руку Эванджелине. Та, даже не глядя на него, приняла помощь, с достоинством ступая на камни внутреннего двора. На мгновение она встретилась взглядом с матерью — в её глазах читалась и радость, и тревога. С отцом — сосредоточенность, как перед бурей.
Приветствия были сдержанными, но тёплыми. Рукопожатия, лёгкие поклоны, короткие улыбки. Ни крикливой радости, ни громких слов — только тишина, как перед затяжным дождём. Чувствовалось: у всех было, что сказать, но никто не хотел делать это посреди двора.
— Проходите, — сказал Аурель. — Мы соберёмся в зале совета.
Зал совета находился в западном крыле. За круглым столом собрались все: короли, королевы, наследники. Обстановка была привычной, но на этот раз — с особым оттенком.
Риккардо и Эванджелина сидели рядом. Он молчаливо положил на стол перчатки. Она, напротив, держала руки сцепленными на коленях, вглядываясь в лица родителей.
Первым заговорил Фернандо.
— Мы получили известия с границ, — его голос был ровным, без паники, но каждый почувствовал напряжение. — Странные перемещения войск. Близ Калафора, южного форпоста, замечены разведчики с гербом Греста.
Аурель кивнул.
— То же самое на востоке. Их приближение пока не агрессия, но слишком синхронно, слишком организованно. И слишком быстро.
Лианна смотрела на карту, разложенную перед ними, — взгляд сосредоточенный.
— Это значит, что Грест готовится к атаке?
— Или к союзу, — заметила Маргарита. — Что может быть ещё опаснее.
Все на мгновение замолчали.
Эванджелина чуть повернулась к Риккардо. Он почувствовал её движение, посмотрел на неё. В её взгляде был вопрос.
Она будто беззвучно спросила: можно?
Он колебался, потом, не отводя взгляда, медленно кивнул.
Эванджелина выпрямилась. Все взгляды обратились к ней.
— Вчера, — начала она, голос был твёрже, чем она чувствовала себя внутри, — когда был перерыв во время совета всех королевств... Я разговаривала с королевой Селестой. Сначала она говорила о моей речи, о том, что... что я слишком молода для таких слов. Но потом... она вдруг изменилась. И сказала, что мне стоит быть осторожной. Потому что...
Она перевела дыхание. В зале стояла тишина.
— Потому что Грест собирается объединиться с другими враждебными королевствами. И пойти на нас войной.
Кто-то шумно вдохнул. Аделиса побледнела. Лукрецио нахмурился.
Аурель, не моргая, смотрел на дочь.
— Ты уверена, что она говорила именно это?
— Да, — сказала Эванджелина. — Я... Я не сразу поняла, зачем она мне это говорит. Но теперь, слыша про движения на границах, я понимаю — это было предупреждение. Или угроза. Или и то, и другое.
— Четыре королевства теперь стали единым телом, — медленно произнёс король Фернандо, откидываясь на спинку кресла. — Де Ла Коста, Соренто, Дель Вальо и Лоренция. Объединённые сначала кровью наших браков... а теперь и союзом ваших.
— Это больше не просто дипломатическая дружба, — продолжил Аурель, перекрестив руки на груди. — Это семья. Настоящая. Связанная браком, детьми, судьбой. Вы объединили нас.
Эванджелина моргнула, пытаясь переварить сказанное. Риккардо сидел рядом, молча.
— И теперь, — голос Фернандо стал твёрже, — когда надвигается война, когда с севера семикоронные готовят удар... мы решили, что войска четырёх королевств будут под единым командованием.
— Под тем, кто их объединил, — добавил Аурель. — Под вами.
Повисла тишина. Эванджелина резко вскинула голову.
— Простите, что? — её голос дрогнул. — Под нами?
Фернандо кивнул, как будто это очевидно.
— Да. Кто лучше поведёт союз, чем те, кто его создал?
"Создал..." — эхом отдалось в голове Эванджелины.
Она прижала ладони к коленям, чтобы те не задрожали.
Что это значит? Она только-только стала королевой. Она ещё не закончила осваивать свои покои!
— Вы... вы говорите об этом так спокойно, — произнесла она с трудом, — как будто это просто ещё один политический ход. Как будто... как будто война — это норма.
— Потому что так и есть, — спокойно ответил Аурель. — Мы живём в этом десятилетиями. Ты тоже привыкнешь, дочь. Чем дольше ты будешь в политике, тем быстрее поймёшь: предчувствие войны — это уже повседневность.
Эванджелина ошеломлённо уставилась на него.
"Предчувствие войны — повседневность?"
Как можно говорить об этом с такой невозмутимостью?
Никто не сказал ей: «Ты слишком молода», «Это большая ноша», «Ты не обязана всё тащить сама».
Никто даже не удивился, что она — едва успевшая сесть на трон — первая узнала от разведчика, что надвигается буря.
Никто не встал на её защиту. Даже отец. Даже мать.
Боль сжала грудь.
Рядом Риккардо слегка сдвинулся и незаметно коснулся её руки.
Он не сказал ни слова — просто мягко положил свою ладонь поверх её.
Эванджелина посмотрела на него — короткий взгляд, полный растерянности. Он тоже на неё посмотрел — быстро, мимолётно, но глаза были внимательны.
Он понял. Он видел.
Но она всё равно отдёрнула руку.
"Не сейчас."
— Мы доверяем вам, — вмешалась Маргарита. — Мы видим, как Риккардо вырос. Он многое знает о стратегии. Он... опытен.
Эванджелина повернулась к Риккардо, нахмурившись:
— Ты участвовал в войне?
Он покачал головой:
— Нет.
Она тут же развернулась к Маргарите:
— Вы называете его опытным? Он никогда не участвовал в настоящей войне. Он не видел кровь, не принимал решений, от которых зависит судьба сотен.
Вы отдаёте нам — королю и королеве, которые правят меньше недели — такую ответственность?
— Мы знаем, что вы справитесь, — сказала Лианна, её голос был мягче, но не менее решителен. — Мы верим в вас. Мы не сомневаемся.
— Вы не сомневаетесь, — прошептала Эванджелина. — А я сомневаюсь. Я... боюсь. Потому что понимаю цену ошибки. Потому что осознаю, что наше королевство может исчезнуть. А вы — не хотите этого слышать.
Она снова посмотрела на всех — Фернандо, Ауреля, Маргариту, Лианну — но не увидела в их лицах того, чего ждала. Ни протеста. Ни сочувствия. Ни тревоги. Только уверенность.
Риккардо тихо сказал:
— Ты действительно считаешь, что я не справлюсь?
Она резко обернулась:
— Я считаю, ты бы справился, если бы у тебя был опыт. Если бы ты хоть раз стоял на поле битвы, если бы ты хоть раз чувствовал, как это — принимать такие решения. А сейчас — вы кладёте на нас вес целого союза четырёх королевств. И даже не спрашиваете, готовы ли мы.
Тишина.
Глубокая, как пропасть.
Риккардо молча смотрел на неё.
Она — не опуская взгляда — глядела на всех.
Боль. Усталость. Тревога.
Она снова села, опустив плечи, и отвернулась.
Внутри всё сжималось.
"Вы говорите о войне, как о дожде. Но я — не камень. Я ещё не умею не бояться."
— Мы начнём подготовку уже в ближайшие недели, — говорил Фернандо. — Надо будет собрать союзные войска, провести первые тактические совещания, распределить ресурсы. Мы не будем ждать, пока эти семеро нанесут удар.
— Армии Лоренции уже готовы к движению, — спокойно добавил кто-то из советников. — Осталось только наладить взаимодействие между частями.
— Мы отправим гонцов в прибрежные крепости, — подхватил Аурель. — Пусть готовятся укрепления, форты, запасы продовольствия. Мы не знаем, какой будет тактика врага, но должны быть готовы ко всему.
Эванджелина молчала. Она слышала каждое слово. Чётко. Ясно. И всё же — как будто кто-то выстроил стеклянную стену между ней и происходящим. Она сидела, почти не двигаясь, и смотрела на отца, на короля Фернандо, на Маргариту, на мать... Ни один взгляд не был обеспокоен. Никто не замечал, насколько нелепо звучит происходящее, если хотя бы на секунду выйти за пределы этих спокойных голосов.
— Мы собираемся разделить командование, — продолжал Фернандо. — Армии останутся под управлением лоренских и вальских генералов. Но стратегическое ведение войны, координация, дипломатия — это будет на вас.
«На нас...» — отозвался в голове голос Эванджелины, но она не проронила ни звука.
— Мы с Аурелем уверены, что именно вы — тот союз, который может держать фронт, — проговорила Маргарита. — У вас разный взгляд. Разные характеры. И именно это даёт вам преимущество. Где один ошибётся, другой удержит. Где один не сможет — другой поднимет. Мы видим в вас силу. Потенциал.
Слова звучали почти нежно. Почти вдохновляюще. Почти как благословение.
Но для Эванджелины это было как если бы на плечи положили корону, вырезанную из железа. Слишком тяжёлую, слишком холодную, слишком рано.
— Мы хотим, чтобы вы участвовали в совете военачальников, — сказал Аурель. — Как полноценные представители объединённой короны.
— Мы уже начали составлять свиток с именами тех, кто будет в штабе, — добавил один из советников. — К концу недели подготовим первый список.
Эванджелина не кивнула. Не качнула головой. Не задала вопрос.
Она просто слушала.
Риккардо сидел рядом, почти не шевелясь. Он по-прежнему смотрел на неё — сдержанно, напряжённо, будто пытаясь уловить малейшее движение, хотя знал, что не вправе приблизиться. После того, как она отдёрнула руку, он больше не попытался её коснуться, чтобы поддержать её хотя бы немного.
Он держался прямо, почти отчуждённо. Но глаза...
Глаза были всё теми же: внимательными. Понимающими. Слишком остро видящими, насколько она далека от всех этих разговоров.
— Разумеется, мы не оставим вас одних, — сказал Фернандо. — Будем рядом. Но решения принимать придётся вам.
— Это и есть взрослая корона, — прошептала Лианна. — Не только честь и титул. Это всегда выбор. Ответственность. Иногда — боль.
Эванджелина не отвечала. Риккардо ничего не говорил. Но в его лице проступила жёсткая тень. Он тоже слышал — и понимал, что её молчание не пустое. Это была тишина, в которой она уходила всё дальше и дальше.
Тишина её была не молчанием согласия, и не протестом. Это было молчание, в котором теряешь себя.
И только в глубине души, где-то совсем незаметно, зарождался первый холодный росток недоверия — ко всем, кто так легко передаёт в руки бремя, не спросив, не защитив, не усомнившись.
Риккардо чуть заметно кивнул.
— Хорошо. Мы справимся. Мы сможем вести войну.
И в этот самый момент — впервые за всё это время — Эванджелина посмотрела на него. Он не повернулся, не заметил её глазами, но он почувствовал. Почувствовал её взгляд, медленный, ровный, тяжёлый.
Не гневный. Не обвиняющий.
Просто полный разочарования.
Он продолжал сидеть спокойно, как будто не заметил. Как будто согласие вести войну — это что-то привычное, почти логичное.
А она...
Она смотрела на него ещё миг — и опустила взгляд.
Её руки лежали на коленях. И теперь пальцы начали двигаться: тонкие, нервные, будто пересчитывая себя заново. Она перебирала их — неосознанно, упрямо, с той сосредоточенностью, с какой держатся за реальность, когда всё внутри кричит.
Она больше не смотрела ни на кого.
И он понял. Он понял, что в её глазах теперь была трещина.
Разочарование.
Он не сказал ни слова.
Просто подтвердил:
— Мы поведём эту войну.
Для него это было просто решение.
Для неё — что-то абсолютно чуждое.
Когда напряжённая тишина, повисшая после слов Риккардо, наконец, растворилась, Аурель поднялся.
— Скоро подадут обед. Предлагаю пока разойтись. У нас ещё будет возможность обсудить детали.
Фернандо и Маргарита кивнули.
— Мы присоединимся к вам позже, — добавил прошлый король Дель Вальо.
— Хорошо, — отозвался Аурель. — Пойдём в мой кабинет. Маргарита, Лианна, присоединяйтесь.
Четверо монархов вышли вместе, их шаги отдалялись по коридору.
Лукрецио молча склонил голову и направился в сторону своей комнаты.
Аделиса и Клариса обменялись короткими взглядами, переговариваться вслух не стали — вышли в сад, негромко ступая по мраморному полу.
Эванджелина поднялась последней. Она не взглянула ни на кого. Взгляд был всё ещё опущен, пальцы дрожали, и только когда дверь зала закрылась за её спиной, она чуть ускорила шаг. Она знала, куда идти. Впервые за все эти дни — точно знала.
Коридоры дворца были ей знакомы с детства. Каждый витраж, каждая ниша, каждая трещина в камне. Комната, в которой она провела юные годы, оставалась нетронутой. Служанки проветривали её, меняли цветы, но никто не смел ничего менять.
Она уже взялась за ручку двери, когда услышала шаги.
Он не звал. Просто подошёл — почти бесшумно.
— Эванджелина, — сказал Риккардо спокойно.
Она не обернулась.
— Я хочу побыть одна.
— Пять минут, — произнёс он.
Она чуть дрогнула. Потом распахнула дверь — и вошла.
Он шагнул за ней, не дожидаясь разрешения.
Когда дверь закрылась, она резко обернулась.
— Зачем ты согласился? — выдохнула. В голосе было больше обиды, чем гнева. — Зачем ты... согласился на это?
Он чуть напрягся.
— А что мне нужно было сказать? Отказаться? — Его голос был всё ещё спокоен.
— Да! — выкрикнула она. — Или хотя бы... хотя бы подумать! Неужели ты думаешь, что мы справимся? Что этого достаточно? Что просто быть «готовым» — значит вести войну?!
Он вскинул бровь, но не ответил.
— У тебя должен быть опыт! — продолжала она, не в силах остановиться. — Ты должен был хотя бы раз участвовать в настоящей войне! А если мы примем неправильное решение? Если погибнет кто-то из наших? Если погибнем мы?! Ты думал об этом, Риккардо? Хоть на секунду?!
Он ничего не сказал.
— А если вся наша армия... — голос у неё сорвался, она на мгновение зажмурилась, — если её просто перебьют, всех, до последнего, и останемся мы двое... а против нас будет ещё одна армия? Ты подумал об этом?
Она кричала. В её голосе не было властности — только страх.
Глубокий, обжигающий, загнанный внутрь слишком рано и вырвавшийся наружу так, как бывает только тогда, когда уже невозможно молчать.
Он молчал.
И это молчание бесило её ещё больше.
Он молчал несколько секунд, а потом тихо сказал:
— Думаешь, я не боюсь?
Она резко вскинула голову.
— Боишься? Так почему же выглядишь так, будто тебе всё безразлично?!
— Потому что если я покажу, что мне страшно — все подумают, что мы слабы, — ответил он. В голосе всё ещё была сдержанность, но в глазах мелькнуло что-то острое. — У нас нет роскоши бояться вслух, Эванджелина. Ни у тебя, ни у меня. Ты сама это знаешь.
— Это не ответ! — отрезала она. — Ты не должен был соглашаться! Ты мог... ты мог хотя бы посмотреть на меня! Хоть один раз! Прежде чем сказать «да»!
— А ты? — неожиданно резко спросил он. — Ты хоть раз посмотрела на меня, когда отвергала всё это? Хоть раз подумала, как я себя чувствую, когда каждый день вижу в твоих глазах отвращение?
Она замерла.
— Думаешь, мне легко? Думаешь, я с радостью подписываю приговор своему будущему, где всё расписано до мелочей?! Где даже моё «да» — это не мой выбор, а просто очередной ход в чужой игре? — Он поднял голос. — Мне тоже противно всё это. Но если я сейчас дам заднюю — все рухнет. Для моего отца, для моего народа.
— И ради этого ты готов притворяться? — бросила она. — Ради короны?
Он усмехнулся. Улыбка вышла горькой.
— А ты нет? Мы оба играем в одну и ту же игру, Эванджелина. Только ты всё ещё надеешься, что сможешь в какой-то момент просто выйти.
Она шагнула к нему ближе.
— Потому что я ещё не разучилась чувствовать! Я не хочу превращаться в того, кто делает вид, будто всё нормально, когда внутри — только пустота!
Риккардо отвёл взгляд.
— Мы не выбирали эту жизнь. Но теперь в ней живём.
Эванджелина тяжело дышала. Глаза щипало. Она больше не могла стоять. Словно что-то внутри оборвалось.
Она подошла к кровати — к той самой, в которой совсем недавно лежала с высоким жаром. На которой спала в детстве, когда ещё мечтала выйти замуж по любви, когда верила, что добро побеждает, а взрослые всегда знают, что делают.
Села. Покрывало было ровно натянуто, ткань холодила ладони.
— Мне не по себе, — тихо сказала она, глядя на свои руки, — от этого всего. От свадьбы, от этого притворства. Оттого, что мы должны играть, как будто влюблены. От всех этих взглядов, ожиданий. От того, что нам надо быть сильными, когда мы даже не понимаем, что делаем.
Она чуть склонила голову. Плечи дрожали.
— Я не хочу вести эту войну, — выдохнула она. — Не хочу решать, кто будет жить, а кто умрёт. Я... я никогда не хотела этого. Я просто хотела жить. Хотела быть собой.
Она подняла глаза — медленно, устало.
— Неужели так было сложно поговорить со мной? Просто... сказать, что ты думаешь. До того, как ты согласился.
Пауза.
— Я всё время чувствую, будто я здесь лишняя. Даже когда я среди своих.
Риккардо не подошёл. Он не сел рядом, не протянул руку.
Он стоял. Смотрел на неё — и молчал.
Эванджелина всё ещё сидела на краю кровати. Ладони дрожали, пальцы перебирались — словно искали за что зацепиться. За реальность, за хоть что-то.
И вдруг он шагнул вперёд — и медленно опустился на колено.
Не театрально, не гордо. Просто — как человек, которому больше некуда.
Она подняла взгляд, не сразу поняв, что он делает.
— Я не знал, — тихо сказал он. Голос звучал хрипло, будто он сам едва справлялся с собой. — Не знал, что ты чувствуешь себя лишней. Не знал, что всё это для тебя — не просто тяжело, а... невыносимо.
Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя чужие ожидания, роли, решения.
— Я слишком много молчал. Слишком часто решал один. Потому что так меня учили: принимать решения быстро, не показывать сомнений. Но с тобой... я не должен был. Не имел права.
Он поднял на неё глаза. В них было столько боли и ясности, что Эванджелина невольно замерла.
— Ты не лишняя, Эванджелина, — сказал он. — Никогда. Не здесь. Не со мной.
Она смотрела на него, и в глазах её было всё: страх, недоверие, слабая надежда.
Он не дотрагивался до неё. Даже с колена — он дал ей пространство.
Он поднял на неё глаза. В них не было ожидания, не было тепла — только усталость. Только серьёзность человека, который больше не хочет делать вид.
— Ты не лишняя, Эванджелина, — сказал он. — Просто нас поставили в центр чего-то, к чему нас никто не готовил.
Он выдохнул.
— Я не просил об этом. И ты не просила. Но нам теперь с этим жить. И... действовать. Хотим мы того или нет.
Риккардо замолчал.
— Я не жду, что ты будешь мне верить. Или прощать. Но мне нужно, чтобы ты хотя бы... знала. Я больше не буду решать за нас двоих.
Он не протянул руку, не подошёл ближе. Остался на колене, чуть склонённый вперёд, будто готов был услышать удар вместо ответа.
Тишина всё ещё держалась в комнате — напряжённая, как натянутая струна.
Он добавил тихо, почти себе:
— Мы оба в этом. И оба не знаем, как быть.
Эванджелина молчала долго. Он уже почти встал, когда она заговорила — устало, не глядя на него:
— Я уже даже не злюсь на тебя за то, что ты согласился. Правда.
Она слабо усмехнулась, будто над собой.
— Меня злит то, как. То, что ты мог просто сказать это вслух. Да, не мне, но хотя бы... ну, кому-то. Мы же всё время говорим друг с другом, как будто ведём чужие переговоры.
Она замолчала. Пальцы снова начали искать друг друга, теребиться, скручиваться.
— А ещё... когда я рассказала, как мне передали ту новость... про то, что нас ждёт, — её голос чуть дрогнул, но она заставила себя говорить дальше, — ни отец, ни мама, ни даже Лукрецио, который всегда был за меня... никто не сказал, что это было неправильно. Никто даже не удивился. Никто не подумал, каково было мне услышать об этом не через послов, не в разговоре с отцом, а через... через родственницу, которая вообще не имеет к войне никакого отношения.
Она резко подняла голову, взгляд стал острым:
— Это даже не было решение — это было... что? Приказ? Сообщение между делом? Я понимаю, она родственница. Но почему именно мне это передали? Почему через неё? Почему так... легко?
И вдруг голос оборвался.
Она открыла рот, чтобы продолжить, но не смогла. Слова не шли. Только ярость в груди и напряжённый взгляд в пустоту перед собой.
— Я ведь... я же... я...
Риккардо тихо закончил за неё:
— Потому что ты здесь самая младшая.
Её взгляд метнулся к нему. Без злости. Только с тяжёлым, отрезвляющим пониманием.
Он не стал опускать глаза.
— Самая младшая и самая уязвимая, — продолжил он спокойно. — Потому и решили, что можно обойтись вот так. Не напрямую. Не по-человечески. А просто поставить перед фактом.
Эванджелина ничего не ответила. Только медленно покачала головой, будто сдерживая всё, что больше не помещалось в ней.
Она встала, сделала шаг, будто хотела что-то сказать, но потом просто села обратно — на край своей старой кровати, поверх покрывала, как ребёнок, который вернулся в комнату, где когда-то чувствовал себя в безопасности. Села на самый край, как будто хотела встать в любую секунду. Склонилась немного вперёд, упёрлась локтями в колени, спрятала лицо в ладонях. Некоторое время она просто так сидела.
Потом, почти шёпотом, выдохнула:
— Я устала.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелее, чем любой крик.
Риккардо стоял, не двигаясь.
Он слышал это: Я устала — и в этих словах не было ни капли театра. Только правда. Глубокая, бесконечная, разъедающая изнутри.
Он медленно подошёл. Без шума, без намерения нарушить её пространство. Просто остановился рядом.
Несколько секунд он смотрел на её опущенную голову, на тонкие плечи, напряжённые и сгорбленные, словно под тяжестью неведомого груза. И впервые за всё это время ему стало по-настоящему страшно — не из-за войны, не из-за решений, а из-за того, как она сидела сейчас.
Словно человек, которого ломали, ломали, и он всё терпел — но теперь трещина пошла глубже, чем можно было заметить снаружи.
Он сел на корточки. Не дотрагивался. Просто был рядом.
— Я бы хотел, — сказал он наконец, — сказать что-нибудь правильное. Чтобы ты услышала и стало легче.
Пауза.
— Но я даже не знаю, что здесь считается правильным. Что звучит не как ещё одно давление.
Он посмотрел в сторону, будто искал опору в воздухе.
— Я тоже не хотел, чтобы всё было так. Не хотел, чтобы ты чувствовала себя одной. Не хотел, чтобы это... всё... выглядело как решение без тебя.
Он перевёл взгляд обратно на неё.
— Но получилось именно так.
Тише:
— И мне за это... стыдно.
Она не ответила. Он не ждал. Просто ещё немного посидел так, рядом, позволяя её тишине быть тишиной.
— Знаешь, я ведь с детства думал, что ты... — он едва заметно усмехнулся, горько, — никогда не сдаёшься. Всегда споришь. Всегда бросаешь вызов.
Он замолчал, смотря на её руки, всё ещё сплетённые на коленях.
— Но мне только сейчас стало понятно: чтобы бросать вызов, тоже нужны силы.
Он чуть опустил голову, почти шепнул:
— Прости, что я не заметил раньше, как сильно ты устаёшь.
Он не просил у неё взгляда, не ждал, что она скажет в ответ.
Он просто был рядом. Без обещаний. Без громких слов.
И впервые с начала всего этого — он по-настоящему видел её.
Она не смотрела на него. Просто сидела, сжав пальцы, будто вцепившись в собственное терпение.
Он всё ещё сидел рядом, на корточках, но чуть в стороне — как будто не хотел нарушать границы. И всё же после минутной тишины медленно поднялся, не торопясь, как будто давая ей время привыкнуть к его движению. Он прошёл немного вперёд — и остановился.
— Я не буду говорить, что понимаю тебя, — произнёс он спокойно. — Думаю, это было бы слишком просто.
Он обернулся через плечо, взгляд — серьёзный, чуть усталый.
— Но если когда-нибудь ты... захочешь, чтобы кто-то просто рядом посидел, — он выпрямился, — ты знаешь, где меня искать.
Он не ждал ответа. Просто открыл дверь и вышел, оставив за собой мягкий, едва слышный звук закрывшейся двери.
Эванджелина не пошевелилась. Сидела так же, не отрывая взгляда от складок покрывала.
И только спустя несколько секунд, едва слышно, она выдохнула. Без слов. Просто — как будто только сейчас вспомнила, что может дышать.
За дверью замка — шум, дворцовая суета, решения, переговоры, родные, ставшие чужими.
А в этой комнате — тишина. И единственный человек, кто не стал говорить, что всё «будет хорошо». Кто не пытался убедить её в обратном. Не обещал, не уговаривал, не давил.
Он просто вышел, но теперь она знала:
в этом всём, как бы ни было сложно, сейчас они — не против друг друга. Они — против всего остального и всех остальных вокруг.
И почему-то именно это сейчас немного спасало.
* * *
Когда прозвучал звон колокольчика, созывающий к обеду, Эванджелина всё ещё сидела в своих покоях. Но всё же встала. Без лишней энергии, без слов. Просто — потому что надо.
За обедом никто не поднимал тяжёлых тем. Разговоры были обтекаемыми, почти незначительными. Лианна и Маргарита говорили о прибытии новых тканей из Соренто, короли — о снабжении южных гарнизонов. Аделиса смеялась над чем-то, сказанным Лукрецио, но даже в её голосе слышалась неуверенность.
Риккардо и Эванджелина почти не разговаривали. Но когда кто-то упомянул Вирену, оба невольно подняли взгляд.
И как будто в подтверждение мыслей, в тот же день, ближе к вечеру, во дворец прибыли три письма.
Первое — королю Аурелю и королеве Лианне. Второе — Риккардо и Эванджелине. Третье — Фернандо и Маргарите.
Письма были запечатаны гербом Вирены — серебряный щит с перекрещенными стрелами. В каждом — официальное приветствие, пожелания крепкого здоровья, благодарность за согласие прибыть.
Но главное — вложенные инструкции.
Король Даррен, правитель Вирены, писал, что принимает гостей на трёхдневное мероприятие, посвящённое укреплению союзов, дипломатическим переговорам и обмену военными стратегиями. Он лично приглашал наследников престолов — как действующих, так и будущих — и подчёркивал, что их присутствие жизненно важно для предстоящего десятилетия мира.
Во вложении был чёткий маршрут до Вирены, с указанием безопасных путей, постоялых дворов, точек смены лошадей и рекомендации по охране. Протокол прибытия был подробен: время въезда в столицу, церемония встречи, порядок расселения и даже требования к нарядам на официальный приём.
И хотя письмо было безупречно вежливым — между строк читался холодный расчёт. Вирена хотела показать, что теперь она диктует правила.
Риккардо первым развернул письмо. Пергамент был гладкий, свежий, с тонким запахом чернил и воска. Он слегка склонился к Эванджелине, и она, не задавая вопросов, придвинулась ближе, чтобы читать вместе. Буквы были аккуратными, с росчерками, выведенными уверенной рукой. Королевская канцелярия Вирены всегда славилась своим стилем — сдержанным, холодным, но безупречным.
«Их Величествам, Королю Риккардо и Королеве Эванджелине Дель Вальо,
Король Вирены Даррен и весь королевский совет выражают наивысшее почтение и искренние пожелания здоровья, стойкости духа и мира вашему королевству.
В преддверии предстоящего собрания глав государств, которое состоится в Верхнем дворце Вирены, позвольте выразить признательность за ваше согласие лично присутствовать на мероприятии столь важного дипломатического значения.
Сбор начнётся во второй день шестой недели текущего месяца и продлится четыре дня. В рамках встреч будут рассмотрены вопросы укрепления внешней безопасности, распределения ресурсов и возможных альянсов в ответ на меняющуюся обстановку за северными рубежами.
Согласно установленному порядку, вам будет предоставлен почётный эскорт на южной границе Вирены, где вас встретят представители королевской стражи. Инструкции по маршруту, условиям размещения и протоколу прибывающих гостей прилагаются к данному письму.
Король Даррен выражает надежду на плодотворное сотрудничество и укрепление взаимного доверия между нашими королевствами.
С глубочайшим уважением,
от лица Короны Вирены,
Лорд-канцлер Альбрехт Лоран.»
Эванджелина молча читала строчку за строчкой. Чем дальше, тем больше сжимались пальцы, покоящиеся на её коленях. Ни слова об искренности. Ни малейшего намёка на сочувствие к их положению. Всё — строго, по протоколу.
«Предстоящий сбор... укрепление внешней безопасности... надежда на плодотворное сотрудничество...»
Словно они не люди, а имена на карте.
Когда письмо было дочитано, между ними повисло тягучее молчание. Эванджелина медленно опустила взгляд, будто пытаясь понять, как это всё стало её реальностью.
— Всё официально. Холодно. Словно нас уже нарисовали в этом альянсе, — тихо сказала она, не глядя на него.
— Да. — Голос Риккардо прозвучал низко, глухо. — Нас пригласили не как людей. Как части механизма.
Она кивнула. Легко, почти незаметно. И всё же он увидел, как уголки её губ дрогнули — не от злости, а от усталости. Она была измотана.
— Хоть кто-то здесь вообще спрашивает, каково это — нам? — прошептала она. — Хоть кто-то понимает, что мы только вошли в эту роль... и нас уже бросают в политику, в дипломатические игры, в войну...
Он не ответил сразу. Но в его взгляде, скользнувшем по её лицу, было то, что не требовало слов. Он сам ощущал то же — это письмо будто ещё раз подтвердило: их мнение — неважно. Их чувства — не в счёт.
И всё же они были вдвоём.
Не как влюблённые. Не как друзья. Но как двое, стоящие на краю, которым некуда отступать — кроме как ближе друг к другу.
— Пожалуй, — сказал Риккардо спустя паузу. — Пока весь остальной мир делает вид, что мы уже привыкли ко всему... мы, похоже, единственные, кто знает, как сильно всё не по-настоящему.
Она вскинула на него взгляд. В глазах её не было благодарности — была только сдержанная, скупая, почти горькая искренность.
Он был прав.
И в этот момент, пусть ненадолго, но в них было нечто общее. Не в чувствах — в одиночестве.
И только это делало их сильнее.
И тут, неожиданно, тишину нарушил знакомый голос:
— Знаешь, — сказал Лукрецио, не глядя на сестру, а будто бросив слова в пустоту между ними, — нам с тобой ведь раньше не позволяли бы быть на таком событии.
Эванджелина замерла. Она медленно подняла взгляд на брата, и тот, спустя пару мгновений, всё же посмотрел на неё. Его глаза были спокойны, но что-то в них выдавало неловкость — или осторожность.
— Мы были детьми, — продолжил он. — Такие встречи были делом взрослых. А теперь ты — королева. И тебя пригласили как равную, — договорил Лукрецио, наконец встретившись с сестрой взглядом.
Эванджелина чуть приподняла брови, не ожидая от него слов. Впервые за всё это время — с того ужина в зале Дель Вальо и до сегодняшнего дня — он обратился к ней. Не как наследник, не как советник — как брат.
— Раньше нам говорили: "Вы ещё не доросли до таких встреч", — добавил он уже спокойнее. — А теперь... ты идёшь туда как королева.
Она посмотрела на него, но не улыбнулась. Проглотила кусок хлеба, поставила вилку и только тогда ответила:
— Иду туда, потому что обязана. Не потому что хочу.
Лукрецио чуть опустил голову, будто принял удар. Маргарита и Лианна переглянулись, но промолчали. Аурель продолжал есть, как ни в чём не бывало, хотя его взгляд стал тяжелее.
— Никто из нас не идёт туда потому что хочет, — тихо добавил Риккардо, не отрываясь от тарелки. Его голос прозвучал мягко, но уверенно. — Зато теперь мы можем выбирать, как именно войти.
Эванджелина не ответила, но её плечи едва заметно расслабились.
Фернандо, желая перевести разговор, поднял кубок:
— Что ж, раз уж наши дети теперь среди приглашённых, стоит признать: времена меняются.
Все подняли бокалы. Лёгкий звон пронёсся над столом, как тихий сигнал — продолжать есть, продолжать играть роли.
Но между Эванджелиной и Риккардо эта тишина зазвучала по-другому. Несмотря на близость других, они ощущали, что на этом обеде — только они по-настоящему рядом.
Обед подошёл к концу. Последние блюда унесли, в зале повисла мягкая, неспешная тишина, наполненная послезвучием разговоров и легкой усталостью. Слуги молча и ловко убирали со стола, а члены семьи стали подниматься один за другим.
Эванджелина взглянула на Риккардо — он уже повернулся к ней, будто почувствовал её взгляд. Она едва заметно кивнула.
— Нам пора, — тихо сказала она. — Поедем домой.
Риккардо обернулся к родителям.
— Мы вернёмся в Дель Вальо сегодня, — спокойно сообщил он. — Спасибо за гостеприимство.
Король Аурель встал, подошёл ближе.
— Хорошей дороги. Пусть стража сопроводит вас до самой границы.
Лианна подошла к дочери и мягко сжала её руку.
— Береги себя, Эванджелина, — сказала она негромко, с теплотой и беспокойством в голосе.
Эванджелина кивнула, не зная, что сказать. Лукрецио смотрел на сестру из-за стола, но так и не сказал ни слова.
Слуги уже ждали у парадных дверей, карета была подана — тёмная, элегантная, с гербами Де Ла Косты и Дель Вальо на дверцах. За ними стоял небольшой отряд королевской стражи.
Они прошли по мраморному залу в сопровождении нескольких приближённых. На прощание никто не подал пышных речей — только короткие взгляды, несколько тёплых слов, немного тишины.
Когда двери за ними захлопнулись, Риккардо помог Эванджелине подняться в карету. Она устроилась у окна, глядя на двор, в котором прошло слишком много чувств за последние дни. Риккардо сел напротив.
Карета тронулась. Медленно, с мягким скрипом, она выехала со двора. Солнце клонилось к горизонту, и на улицах уже лежали длинные, расплывчатые тени.
Они возвращались домой.
К вечеру они прибыли в Дель Вальо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая башни замка в медные и золотистые тона. Стража распахнула ворота, и карета мягко въехала на внутренний двор. Ветер был прохладным, и в воздухе витал запах камня, пыли и роз из сада, что цвели даже в конце лета.
Ужинать они не стали — лишь коротко поприветствовали прислугу, которая встретила их с поклонами, и отправились каждый в свои покои. Но позже, когда небо совсем потемнело, Эванджелина подошла к дверям общей спальни и постучала.
Риккардо открыл сразу. Он был в домашней одежде, без короны и мантии — просто мужчина, уставший за день, но не забывший о том, что на сердце у его жены.
— Проходи, — сказал он спокойно, отступая в сторону.
Она вошла, прошлась к окну, чуть приоткрыла ставни — в саду играли светлячки. Несколько мгновений они молчали.
— Ты подумал о том, что я говорила сегодня в старых покоях? — наконец спросила она, не оборачиваясь.
Риккардо скрестил руки на груди.
— Да. И думаю до сих пор.
— Мне просто... Я не хочу чувствовать себя чужой. Ни здесь, ни там. И когда я сегодня вспоминала, как мне сказали про войну, и как я осталась одна в своей злости — это, наверное, самое горькое, — сказала она, повернувшись к нему. — Но, может быть, теперь... уже не совсем одна.
Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Я тоже тогда злился. Но не на тебя. И не потому, что ты сказала что-то не так, — он сделал паузу. — Просто я не знал, что делать. Я всё ещё не знаю. Но... мы вместе в этом. Не как влюблённые, не как те, кто мечтал о браке. А как союзники. Это — уже не притворство.
Эванджелина чуть усмехнулась.
— Союзники, значит?
— Да, — тихо ответил он. — Иначе нам обоим будет слишком тяжело.
Она опустилась на край кровати, провела ладонью по складкам платья.
— Завтра начнётся совсем другая глава. Это мероприятие... Это не бал, не праздник. Там будут обсуждать будущее континента, границы, армию, союзы. А мы — король и королева. И нам придётся слушать, говорить, решать. Даже если не хочется.
Риккардо сел рядом, но не слишком близко.
— Нам стоит заранее обсудить, как себя вести. И, возможно, как держаться друг за друга, если начнутся разговоры.
— Ты думаешь, они будут нас провоцировать?
— Не исключено. Мы слишком молоды, слишком свежи в этих ролях. Нас захотят проверить.
Она кивнула.
— Тогда послезавтра утром, перед выездом, обсудим всё ещё раз. Стратегию, ответы, даже выражения лиц.
Он усмехнулся.
— Как будто снова урок дипломатии. Только на этот раз — не в учебной зале, а на настоящей арене.
Эванджелина посмотрела на него.
— Я рада, что ты был там, когда я сказала, что чувствую себя лишней. Потому что ты тогда не ушёл.
Он ничего не ответил — только легко кивнул и закрыл за собой дверь.
И в этой тишине, спокойной и чуть настороженной, они впервые по-настоящему ощутили, что впереди — целый путь, в котором им предстоит быть плечом к плечу. Пусть не по любви. Пусть не сразу. Но по обоюдной необходимости и общей цели.
Союзники. Пока что — это звучало честнее всего.