Крылья судьбы

Утро пришло неожиданно тихо. Ни звука дождя, ни стука по стеклу, ни глухого рёва ветра — лишь лёгкое шуршание за окном, будто мир, наконец, выдохнул. Я открыла глаза и села, всё ещё ощущая слабость, но дышать стало легче. Голос, хоть и остался хриплым, больше не причинял боли.

Ариэль появилась почти сразу, будто стояла под дверью, поджидая пробуждения.

— Доброе утро, принцесса, — её голос, как всегда, был тёплым. — Сегодня я решила начать день по-особенному. Вам нужно восстановить силы.

Она внесла в комнату поднос, от которого сразу потянуло домашним теплом — тосты с малиновым джемом, горячие сырники с румяной корочкой и чашка крепкого чая с тонкой ноткой лаванды. Я с благодарностью кивнула и взяла вилку.

— Спасибо, Ариэль. Это пахнет... как дома, — прошептала я.

— Именно так и должно быть, — улыбнулась она, поправляя подушки за моей спиной. — Вам станет легче. Я уверена.

Завтрак дал ощущение стабильности. После всего случившегося, я нуждалась именно в этом — в чём-то простом, знакомом, земном. Я доела последнюю ложку сладкого творога, почувствовав, как по телу разливается приятное тепло. Завтрак помог — в желудке стало тяжело, но успокаивающе, а зелье окончательно притупило остатки боли в груди.

Я встала, подошла к окну и на секунду замерла, глядя на просветы в облаках. Свет был тусклым, но чистым. Мне вдруг захотелось выйти на террасу — впервые за эти дни покинуть стены спальни, вдохнуть свежий воздух, пускай даже сырой.

— Я хочу немного пройтись, — сказала я, откидывая плед. — На улицу. Только в сад.

Ариэль нахмурилась, но не стала спорить.

— Тогда вам нужно переодеться. Я подберу что-нибудь тёплое, но удобное.

Она подошла к сундуку у стены и достала простое домашнее платье из мягкой тёмно-синей ткани. Без корсета, без жёсткого лифа — свободное, чуть приталенное, с узким кружевом по рукавам. Я давно не надевала такие — слишком простое для приёмов, слишком скромное для встреч с советом. Но сейчас оно было идеально.

— Поможете? — попросила я, и Ариэль молча кивнула.

Она помогла мне снять ночную рубашку, натянула через голову платье, аккуратно расправляя складки на спине. Когда подошло время для крыльев, я немного приподняла плечи.

— Осторожно, — прошептала я, чувствуя, как тонкая ткань касается чувствительной кожи у основания.

Ариэль кивнула и ловко, но очень бережно расправила мои крылья, продевая их в прорези на спине платья. Пальцы у неё были тёплые, лёгкие. Она как будто боялась причинить мне боль, прикасаясь так, словно крылья были не частью тела, а живым и ранимым существом. Осторожно освободила перья, расправила их, и только потом поправила ткань вокруг разрезов.

— Вот так. Готово, — тихо сказала она, отступив назад.

Я слегка повела плечами, расправляя крылья. Они немного заныли от долгого бездействия, но теперь лежали легче — будто и впрямь оживали вместе со мной.

Потом принесла плащ — тёплый, тёмно-серый, с высоким воротом и подкладкой, чуть пахнущей лавандой и дубовой корой. Мы не спешили — всё происходило размеренно, почти ритуально. Как будто в этих мелочах я снова возвращала себе себя.

— Не гуляйте слишком долго, — напомнила Ариэль, застёгивая последнюю пуговицу. — Силы могут быстро уйти.

— Я буду осторожна.

Я шагнула в коридор, прохладный после уюта комнаты, спустилась вниз и вышла в сад. Влажная земля приятно хрустнула под подошвами. После трёх дней дождя мир застывших капель словно снова начал дышать. Листья блестели на солнце, вода собиралась в лужах между камнями, а воздух был терпким и свежим, с запахом мокрой коры и молодой травы.

Я шла медленно, вдоль аллей, пока не услышала знакомый, ровный шаг. Повернув за угол живой изгороди, я увидела Лукрецио.

Он стоял у каменной скамьи, спиной ко мне, с крыльями, расправленными наполовину — его зелёные перья блестели от влаги, будто покрытые инеем.

Я на мгновение замерла. Мы не говорили с ним с того самого вечера. Он тоже молчал. Но сейчас... сейчас я не хотела молчать.

— Лукрецио, — позвала я.

Он обернулся. И впервые за долгое время я не увидела на его лице ни привычной сдержанности, ни лёгкой усмешки. Только усталость.

Он шагнул ко мне, немного нерешительно, как будто не знал, как начать разговор. Я почувствовала, как сжалось что-то в груди, но заставила себя не отвести взгляд.

— Ты в порядке? — его голос был тихим, но в нём сквозила беспокойная нотка, как если бы он переживал за меня больше, чем хотел показать.

— Хотела подышать, — сказала я, едва улыбнувшись. — Ты тоже?

Он подошёл ближе, и мы пошли рядом, не торопясь.

— Ариэль сказала, тебе уже лучше, — осторожно начал он.

— Физически — да, — ответила я, глядя перед собой. — Голос почти восстановился, крылья тоже... Я могу дышать свободно. Только внутри всё ещё больно.

Лукрецио промолчал. Несколько шагов мы прошли в тишине.

— Мне было тяжело слышать то, что они предложили, — продолжила я. — И ещё тяжелее — когда ты молчал. Я всегда думала, что ты встанешь на мою сторону. Или хотя бы... скажешь что-то.

Он остановился, и я тоже. Мы повернулись лицом друг к другу.

Он встал рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я могла почувствовать его присутствие. Мы оба стояли в тени деревьев, в тишине, нарушаемой лишь звуками дождя, который всё ещё капал с листьев.

— Ты мне не сказала, — Лукрецио наконец заговорил, его голос чуть дрожал, будто он только сейчас осознал, что ему нужно было это сказать. — Почему ты так поступила вчера на ужине? Почему ты ушла?

Я почувствовала, как сердце сжалось. Вопрос был простым, но его смысл был многогранным. Он хотел понять, почему я отвернулась, почему я так резко отреагировала, почему я не сдержалась перед всеми.

— Потому что я не могу просто забыть, — прошептала я. — Я не могу забыть, что они решают мою судьбу, как будто я ничего не значу. Как будто мои чувства не имеют значения. А ты... ты тоже не сказал ни слова.

Он крепко сжал губы, его лицо было напряжённым, а глаза — полными чего-то, что я не могла понять. Он отступил на шаг назад, и вдруг я поняла, что он думает.

— Я не знал, что сказать. Я не знал, что ты чувствуешь, Эванджелина. Мы всегда были близки, но я тоже был частью того, что происходило. Я видел, как всё это влияет на тебя, и не знал, как помочь.

Я закрыла глаза на мгновение, пытаясь собрать свои мысли.

— Ты мог бы хотя бы сказать, что не согласен. Что тебе больно так же, как и мне.

Он шагнул ко мне и осторожно положил руку на моё плечо, не пытаясь загладить свою вину, а просто быть рядом.

— Я... — его голос был едва слышен, — я не знал, как это сказать. Я не знал, как поддержать тебя, если сам был раздираем между долгом и тем, что правильно.

Я смотрела на его лицо, и в этот момент мне стало ясно: он не молчал, потому что не хотел поддерживать меня. Он молчал, потому что его собственные сомнения и неуверенность не позволяли ему сделать шаг вперёд.

Я вздохнула, разглядывая его, пытаясь понять, как мне себя вести. Может быть, он и не мог бы сказать всё, что я ожидала. Но мне нужно было понять, что он рядом, что он здесь, несмотря на всё.

— Я всё понимаю, Лукрецио. Просто мне нужно было, чтобы ты был рядом, — тихо сказала я. — Я не могла справиться одна.

Он слегка наклонил голову, будто размышляя, и затем, после долгого молчания, добавил:

— Я буду рядом, Эванджелина. Даже если не всегда могу найти правильные слова.

Тогда я почувствовала, как что-то тяжёлое отступает от груди, и хотя боль оставалась, она уже не была такой подавляющей.

Мы стояли в тени деревьев, и каждый момент, проведённый в этом молчании, казался как будто немым согласием между нами — ничего не надо было объяснять, просто быть рядом. Легкий ветерок обвивал наши лица, и капли дождя продолжали тихо стучать по листве.

Я сделала шаг вперёд, почувствовав, как его рука чуть крепче ложится на моё плечо.

— Ты прав, — сказала я, не сводя взгляда с его лица. — Я слишком много жду. От всех. Я не могу изменить, что решается за меня, но я могу хотя бы понять, почему.

Лукрецио молчал, но его глаза стали мягче. Он стоял так близко, что я могла слышать его дыхание, и в этом была какая-то странная успокоенность.

— Иногда, — произнёс он, — мы не можем сразу понять, что именно правильно. Я хотел бы, чтобы всё было проще. Чтобы ты могла сделать выбор сама. Но в этом мире... всё гораздо сложнее.

Я кивнула, и какое-то странное чувство переполнило меня. Я не ожидала, что разговор будет таким, что я почувствую поддержку, но оказалось, что это не слова были важны, а то, что мы могли стоять здесь, рядом, и молчать.

— Я не знаю, как всё будет, — сказала я, и в голосе моём уже не было прежней боли. — Но, может быть, мне просто нужно немного времени, чтобы разобраться.

Лукрецио наконец отпустил моё плечо, но не отошёл далеко. Его взгляд был таким, как всегда — сосредоточенным, но с той самой печалью, которую я теперь понимала.

— Время всегда помогает, — сказал он. — Но помни, я всегда рядом, если захочешь поговорить.

Я посмотрела на его крылья, которые расправились до конца, и почувствовала, как они теперь, словно символ этого разговора, не казались такими тяжёлыми и давящими.

— Спасибо, — тихо сказала я, и даже не поняла, почему так легко это произнесла. Может, мне действительно нужно было только немного времени, чтобы понять, что не всё потеряно.

Мы молча прошли вдоль дорожки, в сторону дома, и, хотя не было никаких обещаний или слов, которые могли бы всё изменить, я вдруг поняла, что нам с ним, возможно, не нужно было ничего больше. Просто быть рядом.

Я остановилась, когда его голос снова прорезал тишину. Он не сразу продолжил, как будто выбирал слова.

— Ты знаешь, — начал он, оглядываясь на меня, — я долго думал о том, что произошло на ужине. И хотя я не в восторге от того, что тебя заставляют выбирать, я... я всё же думаю, что это предложение имеет смысл. Возможно, даже больше, чем мы готовы признать.

Я повернулась к нему, не зная, что сказать. Его слова повисли в воздухе.

— Ты говоришь о браке? — спросила я, хотя, наверное, и так уже знала ответ.

Он кивнул, взгляд его стал твёрже.

— Да. Я понимаю, как тяжело это для тебя, и... да, это выглядит как ловушка. Но подумай, Эванджелина. Это шанс для нас, для твоего народа. Мы можем добиться того, что кажется невозможным, если будем действовать сообща. Возможно, это единственный способ сохранить стабильность между королевствами.

Я нахмурилась. Его слова были правдой, и я чувствовала, как они тянули меня в сторону реальности, в которой был только долг, долг и ещё раз долг. Но мне не хотелось думать о том, что я должна была бы согласиться.

— Ты действительно думаешь, что стоит на это соглашаться? — спросила я, пытаясь скрыть сомнение в голосе.

Лукрецио снова посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не только братская забота, но и какое-то серьёзное понимание.

— Возможно, это не идеальный выбор, но в этом мире идеальные варианты не так часто случаются. И если мы сможем понять друг друга, если хотя бы немного доверимся, может быть, это действительно будет правильный путь. Мы оба знаем, как важен этот шаг.

Лицо моё напряглось, и я почувствовала, как злость поднималась, как буря в груди.

— Неужели вы все забыли про всё, что было раньше? — мой голос был резким, и слова срывались с губ, как острые камни.

Лукрецио застыл, как будто мои слова по-настоящему его потрясли. Он пытался что-то сказать, но я не дала ему возможности.

— Мы с тобой всегда были на одной стороне, Лукрецио! Мы были командой! А теперь ты что, хочешь сказать, что всё это время, всё, что происходило, не имеет значения? Ты готов просто так отдать меня в чужие руки, в брак с ним, с Риккардо, ради какой-то политической игры? Неужели ты действительно так думаешь, что это единственный способ для нас, для нашего королевства?

Я ощущала, как злость превращается в обиду, и она не только переполняла меня, но и вытесняла всякую ясность. Слова были тяжёлыми, но они вырывались из меня, не оставляя места для раздумий.

— Ты ведь знаешь, как я это чувствую! Мы с детства мечтали о другом. А теперь ты говоришь мне, что это «правильный путь»? — я сжала руки в кулаки, и горечь пронизывала каждое слово.

Лукрецио молчал, но его молчание лишь усиливало моё разочарование.

Лукрецио не сразу ответил. Он сделал шаг назад, приподняв голову, будто пытаясь собраться с мыслями, и только потом заговорил.

— Я понимаю, что ты злишься, Эванджелина. Но ты должна понять, что мы не можем продолжать так, как раньше. Это не просто наша с тобой личная история. Это наше королевство, наши семьи, наши обязательства. Ты ведь знаешь, что всё это... важнее. Важно для всех нас.

Его взгляд был спокойным, но в нём не было той твердости, которая обычно сопровождала его слова. Он выглядел усталым, как будто внутренне боролся с чем-то.

— Ты думаешь, что это легко? — продолжил он, но теперь его голос был мягче, как будто он пытался уговорить не только меня, но и самого себя. — Но иногда нужно делать то, что... что нужно для большего блага. Если ты посмотришь на это со стороны, ты увидишь, что это предложение, оно... оно заманчиво. Это объединение может стать началом чего-то гораздо более значительного для обоих королевств. Это шанс для нас всех.

Он сделал паузу, а потом его взгляд стал чуть более решительным.

— И я не думаю, что мы можем просто игнорировать это, Эванджелина. Иногда, чтобы избежать больших проблем, надо принять те решения, которые не всегда нам по душе. И, возможно, это один из таких моментов.

Его слова, вроде бы разумные, звучали как удар в самое сердце. Всё, что я чувствовала, исчезло в мгновение ока, оставив меня с яростью и бессилием.

Я стояла, стиснув зубы, чувствуя, как его слова продолжают терзать меня, как боль, которую невозможно просто проглотить. Он говорил о благе для всех, о королевствах и обязательствах, но я не могла перестать думать о том, что теряю — свою свободу, свою мечту, всё, что так дорого мне было.

Я не могла больше слушать его. Всё, что я когда-то считала важным, казалось теперь пустыми словами, с которыми невозможно жить.

Мой взгляд затуманился от ярости, и я не могла больше оставаться здесь.

— Так вот что ты думаешь, Лукрецио? — произнесла я, не в силах скрыть свой гнев. — Это «заманчиво»? Это предложение — шанс для нас всех? Ты серьёзно?

Он открыл рот, чтобы ответить, но я не дала ему времени.

— Неужели ты забыл, что было раньше? — мои слова звучали как выстрелы, каждый из которых отбивал последние остатки доверия. — Мы всегда были на одной стороне! Мы с тобой поддерживали друг друга, когда всё вокруг рушилось! А теперь ты... ты говоришь мне, что это правильно, что это лучший выбор?

Я сделала шаг назад, резко отводя взгляд, чувствуя, как пламя обиды всё больше охватывает меня. Всё это было так несправедливо, так тяжело. Мы с ним делили всё, а теперь он стоял по ту сторону. Он предложил мне уступить ради каких-то абстрактных выгод. Это было как предательство.

— Ты что, правда считаешь, что я смогу забыть обо всём, что мы пережили? Ты готов пожертвовать мной, моей жизнью, моими мечтами ради каких-то политических целей? — моё дыхание учащалось от злости, и каждое слово выпадало тяжело, как камень. — Я думала, что ты не такой.

Я развернулась, не в силах смотреть на него. Больше не хотелось слышать ничего из того, что он говорил. Его слова теряли для меня всякий смысл.

— Ты меня разочаровал, Лукрецио. — Я бросила эти слова, как последний выпад, и, не оглядываясь, пошла прочь. Мои шаги были быстрыми, но я не бежала. Я не хотела показывать свою слабость. Мне нужно было уйти.

Я продолжала идти, пока не оказалась у края сада, где начиналась тень леса. Кричать больше не было сил, а обида всё ещё сжимала грудь. Я остановилась на мгновение, оглядываясь вокруг, и чувствовала, как вся эта ситуация, вся эта боль охватывает меня. Лукрецио остался позади, и мне не хотелось больше думать о его словах.

Может, он был прав в том, что это политическое решение, но не для меня. Я не могла согласиться с тем, что он предложил, не могла забыть всё, что было до этого. И мне не хотелось идти по этому пути.

Я сделала глубокий вдох, шагнув в лес, где тишина будто поглощала меня, унося прочь все слова, все сомнения, все разочарования.

Лес встретил меня тишиной и прохладой. Сырость висела в воздухе, будто сама природа затаила дыхание, ожидая, что я скажу или сделаю. Я шла всё дальше, под ногами хрустели влажные листья, и каждое моё движение звучало особенно отчётливо на фоне окружающей тишины.

Злость внутри меня ещё теплилась, но уже не сжигала изнутри. Вместо неё приходила усталость — такая, что ощущалась не только в теле, но и в самой душе.

Я остановилась, прислонилась к тонкому дереву и медленно выдохнула, глядя, как пар вырывается из моих губ. Сердце всё ещё билось быстро, но уже не от гнева — от горечи.

"Я так устала." Эта мысль пронзила меня, как лезвие. Устала от разговоров, в которых за меня уже всё решили. От взглядов, в которых больше ожиданий, чем сочувствия. От слов, которые звучат, как приговор.

"Они хотят, чтобы я жила по их правилам. Чтобы я была частью какой-то великой шахматной партии. Пешкой. Не человеком."

Я прижала ладонь к груди, будто пытаясь остановить ту бурю, что всё ещё гудела в груди. Хотелось просто тишины. Простого выбора. Возможности жить не по указке, а по зову сердца.

Но, видимо, принцессе это не положено.

Я двинулась дальше, глубже в чащу. Тут было меньше троп, больше мха, тонких ветвей, сплетающихся под ногами, и влажного воздуха, насыщенного запахом сосны и земли. Здесь никто не найдёт меня. Здесь я могла дышать.

И тут я услышала голоса.

Я замерла.

Далеко впереди, сквозь лесной шум, донёсся приглушённый разговор. Я напряглась, прислушиваясь. Один голос был более высокий, живой — Рейн. Второй спокойный, сдержанный — Дэвид.

"Они ищут меня?"

На мгновение мне захотелось выйти из-за деревьев, позвать их. Но что-то внутри — остаток злости, капля упрямства — остановило меня. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня сейчас. Не хотела возвращаться.

Я подняла руки, натянула капюшон плаща на голову и, стараясь ступать тише, свернула с тропы, углубляясь ещё дальше в лес. Пусть думают, что меня здесь нет. Пусть ищут.

Мне нужно было ещё немного тишины. Ещё немного свободы — хоть этой, хоть ненастоящей.

Голоса Рейна и Дэвида постепенно стихли — то ли они ушли в другую сторону, то ли решили, что я направилась обратно к замку. Я же, наоборот, шла всё дальше вглубь леса, позволяя веткам касаться лица, а мыслям — кружиться в голове, как осенние листья.

Земля под ногами стала более мягкой, влажной, мох покрывал корни деревьев, а ветви сливались над головой, будто плели для меня купол. Вскоре деревья начали редеть. Я заметила, что нахожусь уже почти за пределами дворцовой территории. Передо мной раскинулась открытая местность — не по той дорожке, что вела к народу напрямую, а по другой, забытой тропе, где почти не ходили.

Не та прямая дорога, что ведёт от замка к деревне через сад и вымощенную тропу, а другая — почти заброшенная, заросшая, как будто забытая. Я выбрала иной путь, не тот, по которому обычно шествуют королевские кареты и послы. И, может быть, именно так и должно было быть.

Я вышла на окраину деревни.

Тихо. Мирно.

Люди двигались по своим делам. Кто-то чинил крышу дома, кто-то раскладывал товар на прилавке. Дети с крыльями, как и у всех, носились по улицам, визжа и смеясь. Их крылья были крошечными, пёстрыми — кто-то с золотыми прожилками, кто-то с лиловыми кончиками. У взрослых крылья были широкими, крепкими. У стариков — массивными, но уже не такими мощными, как прежде. У каждого крылья были особенные: золотистые, лавандовые, медные, с зелёными переливами — ни одно не повторялось. Взрослые работали — кто на лавке, кто в кузнице, кто чинил крышу или выносил корзины с фруктами. Кто-то просто сидел на скамейке, обняв ребёнка. Кто-то смеялся. Кто-то просто жил. И всё же в каждом было что-то тёплое, живое.

Я натянула капюшон пониже. Моё платье было простым, без знаков отличия — никто не должен узнать меня. Я хотела просто быть здесь. Просто... быть.

"Их никто не толкает на брак ради короны. Никто не требует быть идеальными. Никто не превращает их в орудие союза," — горько подумала я.

Проходя мимо прилавков, я замедлилась у одного, где лежали яркие, свежие яблоки. Одно было особенно красивым — крупное, алое, будто солнце застывшее в кожуре.

— Я возьму одно яблоко, — тихо сказала я, стараясь не поднимать капюшон.

— Конечно, бери, красавица, — тепло улыбнулась женщина за прилавком. — Сегодня сладкие, как мёд.

Я взяла яблоко, протёрла его ладонью и сделала первый укус. Сок мгновенно наполнил рот — вкус оказался удивительно живым — как будто я ела настоящее солнце. Я кивнула в благодарность, проглотив:

— Спасибо.

"Как же у них тут просторно..."

"Они не знают, что такое быть пешкой. Им не нужно бороться за право дышать своей жизнью. Они просто... живут. Любят, смеются, ссорятся и мирятся — без того, чтобы это решали за них."

Женщина снова улыбнулась, уже не обращая особого внимания. И это было прекрасно. Никто не узнал меня. Никто не смотрел на меня, как на принцессу. Я была просто девушкой, которая захотела яблоко.

Я шла дальше, медленно, глядя, как живёт этот мир. Спокойно. Просто. С любовью.

Я смотрела, как молодая женщина помогает старику донести мешок с мукой. Как подростки спорят возле колодца. Как кто-то вешает сушиться бельё, и белые простыни развеваются на ветру, словно крылья.

"А мне нельзя даже сказать „нет" без последствий. Всё, что я делаю — всё чужими руками, чужими решениями. Я будто в клетке, выкрашенной золотом."

И вдруг вдали послышался стук копыт. Я подняла взгляд. На дорогу въехала карета с гербом королевского дома. Я сразу узнала её — такая у нас одна.

Карета остановилась, и из неё вышли отец и мама. Они что-то обсуждали, жестами указывая в разные стороны, потом направились к ближайшей лавке. Народ начал склонять головы, кто-то подходил с вопросами, кто-то просто приветствовал.

„Что они тут делают?" — сердце забилось чаще.

Но я тут же поняла — это их обычные визиты. Они часто навещали народ, чтобы убедиться, что всё в порядке. Проводили осмотры, разговаривали с простыми людьми, помогали в трудностях.

Я быстро отступила в сторону, в тень под козырёк лавки, стараясь слиться с толпой. Сердце колотилось. Мне не хотелось, чтобы они меня увидели. Особенно сегодня.

Я наблюдала за ними со стороны. Они были другими. Не такими, какими были вчера вечером. Они говорили с простыми людьми мягко, с уважением, слушали, улыбались.

Они приветствовали людей, пожимали руки, о чём-то разговаривали, улыбались. Спокойные, доброжелательные. Ни следа той жёсткости, которую я слышала вчера. Ни окрика, ни ледяных взглядов. Только тепло и уверенность.

"Они такие добрые... здесь. Когда их никто не ослушивается, когда всё спокойно. Но дома... они другие. Вчера отец кричал, а мать... молчала. Просто молчала." Я сжала губы. "Она даже не пыталась его остановить. Просто молчала. Как будто я и не их дочь вовсе, а просто винтик в этом механизме власти."

Я не знала, что думать. Всё внутри меня путалось. То ли боль, то ли обида, то ли всё сразу.

В какой-то момент я поняла, что хватит. Я больше не могла быть здесь — среди чужого спокойствия, которое мне недоступно.

Я сделала достаточно для одного дня.

Я осторожно вышла из толпы и снова направилась к лесу. Шла, не оглядываясь. В лесу снова было тихо, как будто сама природа спрятала меня под свои крылья. Сквозь деревья, подальше от глаз.

Ещё немного гуляла, медленно, почти без звука ступая по сырой земле.

Я шла медленно, всё ещё с яблоком в руке. Откусила ещё кусочек, глядя на небо сквозь кроны.

"Когда-нибудь, может быть... я тоже смогу просто жить. Не как принцесса. Как человек."

Потом — вдохнула глубоко и направилась назад, в замок.

Я вернулась к тропе, ведущей обратно к дворцу. Тихий шорох веток под ногами, запах сырой листвы, вкус яблока во рту — всё казалось чуть менее резким, чем утром. Может, потому что я немного выговорилась — пусть и без слов. Просто сама себе.

Когда я приблизилась к замку, солнце уже опустилось ниже, крася башни в медные оттенки. Возле бокового входа стояла Ариэль. Она нервно всматривалась в тропинку, заложив руки за спину, и, когда заметила меня, вздрогнула и бросилась вперёд.

— Принцесса! — Она подбежала ко мне почти бегом. — Где вы были? Я... Я обыскала половину замка и сад, вы не откликались... Я думала, вы ушли...

— Я просто гуляла, — тихо ответила я. — Мне нужно было подышать.

Ариэль посмотрела на меня с облегчением, но и с укором, как старшая сестра, которой пообещали вернуться через минуту, а вернулись через час.

— Вы же ещё не совсем выздоровели... А вы промокли! — Она дотронулась до моего рукава. — И руки холодные... И яблоко в руке! Где вы были?

Я только покачала головой:

— Неважно. Я уже иду. Всё хорошо.

Она прикусила губу, не задавая больше вопросов, и пошла рядом со мной. Мы вошли в замок через боковую дверь. Там было тепло, пахло травами и свежим хлебом — кто-то только что вытащил буханки из печи на кухне.

Поднявшись по ступеням, я почувствовала, как с каждым шагом становится тяжелее. Будто лес вернул мне тело, а с ним — и груз.

Когда мы вошли в мою комнату, Ариэль тут же накинула на меня мягкий тёплый плед, подвела к креслу.

— Вы хоть немного лучше себя чувствуете? — Она присела на корточки, заглядывая в лицо. — Горло? Голова?

Я слабо кивнула:

— Лучше. Просто устала.

Ариэль вздохнула с облегчением, но, при этом, с тревогой. Она, кажется, чувствовала, что дело не только в усталости.

— Я принесу вам горячее зелье и что-нибудь поесть. Не вздумайте вставать, — добавила она строго.

Я снова кивнула и прикрыла глаза, когда дверь мягко за ней закрылась.

Комната была тихой. И тёплой. Но внутри меня всё ещё гудел голос отца. И молчание матери. И лица людей в деревне — простых, свободных, настоящих.

И пока я сидела в тишине, всё сильнее понимала — то, что произошло вчера... было лишь началом.