Крылья судьбы

Я проснулся от ощущения тяжести в груди — будто ночь оставила на мне свой след. Снаружи по-прежнему шёл дождь. Он стучал по окнам ровно и упрямо, как будто хотел напомнить, что вчерашний вечер ещё не окончен.

Медленно потянувшись, я сел на край кровати и провёл рукой по лицу. В голове эхом отзывались слова, сказанные за ужином. Предложение. То самое нелепое предложение. Жениться на Эванджелине. Она, конечно же, сорвалась. Разумеется. Всегда слишком вспыльчивая, слишком эмоциональная.

Я надел тёмно-серую рубашку и лёгкий камзол, пригладил волосы и направился в сторону обеденного зала. Запах свежеиспечённого хлеба и горячего шоколада тянул из кухни, а по коридорам звучали шаги слуг, спешащих к утренней суете.

В зале уже собрались почти все. Отец сидел на своём обычном месте, читая какие-то бумаги. Мать — рядом, с чашкой чая в руках. Мои младшие сёстры болтали между собой и что-то тихо хихикали.

— Доброе утро, — бросил я, проходя к столу.

— Доброе, Риккардо, — ответила Маргарита. — Ты хорошо спал?

— Как мог, после вчерашнего, — буркнул я, наливая себе чай.

— Ты как всегда мрачный с утра, — усмехнулась младшая, Аделиса. — Может, тебе просто поесть надо?

Я едва заметно улыбнулся и подмигнул ей:

— Возможно. С чего начнём? С тостов или с твоих бесконечных рассказов о снах?

Разговор продолжался в лёгком тоне, пока в зал не вошёл один из слуг. Он склонился к отцу и протянул запечатанный конверт.

— Ваше Величество. Это письмо пришло ночью. Мы не стали вас будить, но сейчас решили, что его стоит передать.

Отец взял письмо и, сломав печать, пробежал глазами первые строки. Затем, чуть приподняв брови, начал читать вслух:

— "Ваше Величество король Фернандо и достопочтенная королева Маргарита, примите мои искренние пожелания доброго утра. Мы благополучно добрались до Де Ла Косты. Путь был спокойным, без происшествий. Однако я вынуждена сообщить, что по возвращении домой состояние нашей дочери, принцессы Эванджелины, резко ухудшилось. Вчерашний вечер стал для неё крайне тяжёлым..."

В зале повисла тишина. Только дождь всё так же мерно стучал по окнам.

— "...Она сейчас в плохом здравии, простужена, ослаблена. Врач при ней, и я уверена, что с должной заботой она скоро поправится. Однако я надеюсь, что в следующий наш визит мы сможем завершить начатый разговор и вновь вернуться к обсуждению важного для наших королевств вопроса. С искренним уважением, королева Лианна."

Отец аккуратно сложил письмо. На лице матери отразилось беспокойство.

— Бедная девочка... — тихо произнесла она. — Это всё из-за вчерашнего.

Я хмыкнул, отпивая чай:

— Какая же она всё-таки глупая. Вылететь под проливной дождь, сгоряча. И теперь болеет? Кто же в этом виноват, если не она сама?

— Риккардо! — упрекнула меня мать. — Не говори так. Её просто выбило из колеи. Слишком сильные эмоции, это бывает с каждым.

— Слишком сильные эмоции? — я скривился. — Если вы сейчас тоже начнёте мне рассказывать, какое это заманчивое предложение, то я, пожалуй, тоже покину этот зал и замок — и отправлюсь по своим делам.

Отец приподнял голову, голос его был твёрд:

— Во-первых, не угрожай родителям, Риккардо. А во-вторых, ты останешься, потому что мы не закончили разговор. Это касается не только тебя. Это касается всего будущего Де Ла Косты и Дель Вальо.

Он отложил письмо и посмотрел прямо на меня:

— Мы обязаны думать шире, чем личные чувства. Мы не требуем от тебя слепого подчинения. Но просим — подумай. Обдумай, как мужчина, как будущий король.

Я сжал зубы, взгляд невольно скользнул к окну. Всё ещё шёл дождь. И где-то там, по ту сторону бурого неба, лежала та, кто вчера сорвалась и улетела прочь.

Как будто у неё одной был выбор, — горько подумал я.

Отец положил письмо на край стола. Все молчали. Даже сёстры, обычно не знающие покоя, вдруг замерли, словно поняли, что разговор стал серьёзным.

— Это предложение не было абсурдным, Риккардо, — сказала мать спокойно. — Оно было продуманным шагом, попыткой объединить два сильных королевства, чтобы принести миру стабильность. Мы не говорим, что ты обязан согласиться немедленно. Но ты обязан подумать.

Я откинулся на спинку стула, с трудом сдерживая раздражение.

— А что, если я не хочу связывать свою жизнь с человеком, которая при каждом слове смотрит на меня так, будто мечтает кинуть нож?

— Может, это потому, что ты ведёшь себя так, будто мечтаешь кинуть в неё камень? — пробормотала Аделиса и тут же потупилась, встретившись с моим взглядом.

Отец, к счастью, не обратил внимания.

— Ты думаешь, я не понимаю твоего гнева? — произнёс он мягче. — Но ты станешь королём. А короли не имеют роскоши мыслить только сердцем. Ты силён, Риккардо, но сила — это ещё и умение уступать. И выбирать союз ради дела, а не ради гордости.

Я сжал кулаки. Где-то в глубине души я знал — он прав. Но сама мысль о том, чтобы снова увидеть Эванджелину, вспомнить, как она резко встала из-за стола, как её рыжие волосы блеснули при свете люстр, как распахнулись её крылья — эта мысль вызывала раздражение. Она снова ушла. Улетела. И теперь болеет.

— Посмотрим, как она себя будет чувствовать через несколько дней, — заметила мать. — Я, если честно, волнуюсь за неё.

— Я тоже, — добавила младшая сестра Клариса. — Вчера она выглядела так... так одиноко.

— Одиноко? — я вскинул бровь. — Она — принцесса. Её окружает столько людей, что ей приходится прятаться в саду, чтобы остаться наедине.

— Может, именно потому и прячется, — пробормотала Кьяра.

Я больше не ответил. Завтрак продолжался в напряжённой тишине. Все сделали вид, что возвращаются к еде, но еда остыла, а разговор потерял вкус. Каждый думал о своём.

Когда я поднялся из-за стола, отец кивнул:

— Мы поговорим позже. Но, Риккардо... подумай. Не как сын, не как обиженный мальчишка. Как наследник короны.

Я ничего не ответил. Просто молча кивнул и вышел.

Я не пошёл в покои — не мог выносить ни тишину, ни собственные мысли, отражающиеся от стен. Вместо этого вышел в тренировочный двор. Каменные плиты блестели от дождя, воздух был мокрым и холодным, но мне было всё равно.

Я сел на скамью у дальнего края, под навесом, и провёл рукой по лицу. Не от усталости — от раздражения.

Письмо Лианны не выходило из головы. "Она в плохом здравии."
Видимо, лежит теперь с температурой, жалкая и бледная, как и положено после прогулки под ливнем.

Она, которая всегда горит, кипит — и вдруг сломалась.

Чёрт побери, почему мне это не всё равно?

Скорее всего, потому что в этом есть какая-то моя вина. Не прямая, нет. Я не говорил ей улетать под ливнем. Но я подлил масла в огонь.
Ну и что? Она не ребёнок. Захотела драм — получила. Теперь болеет.

Я сжал кулак.

Почему я должен себя винить?
Она гордая, упрямая — всегда была такой. Думает, весь мир должен прогибаться под её принципы. А как только становится тяжело — сбегает.

Но всё равно что-то внутри скреблось.

Чёртова жалость, — скривился я. — Не к ней — к самой ситуации.

Эта затея с союзом — абсурд. Как можно всерьёз говорить о браке между теми, кто не может друг друга видеть? Её родители, мои — все словно ослепли.

Дождь уже стихал, но камни под ногами всё ещё были скользкими. Хотелось сбросить с себя это состояние — злость, растерянность, даже эту чёртову жалость.

Но оно липло, не отступало.

Я провёл там, на скамье, больше, чем собирался. Дождь совсем стих, капли лишь изредка стекали с крыши, ударяясь о камень.

Холод пробирал до костей, но мне было плевать. Вернуться в замок — значило снова слышать разговоры.
О ней. О союзе. О том, что мне следовало бы.

Чушь.

Когда всё же вернулся, в коридоре столкнулся с младшей сестрой. Она что-то весело щебетала, хватала меня за рукав, пыталась вытянуть улыбку. Я бросил в ответ что-то невнятное, и она, фыркнув, убежала к матери.

Я выехал чуть позже рассвета — дорога в Сианну занимала больше часа. Именно там, в столице королевства Мираниэль, находилось здание, где обычно проводили дипломатические встречи между наследниками. Уроки шли раздельно: принцы и принцессы занимались по своим направлениям, но в особые дни, вроде сегодняшнего, собирались все — со всех краёв, со всех домов, со всех тронах будущего.

Карета качалась на неровных камнях. Я смотрел в окно, молча, стараясь не возвращаться к мыслям, от которых и так не мог избавиться вторые сутки. Но всё вспоминалось — её голос, взгляд, как она поднялась из-за стола, бросив слова в пустоту.

Стиснул зубы.

Урок начался вовремя. Нас собрали в большом зале: викторины, диспуты, обсуждение текущих договоров, а потом — командные соревнования. В этот раз всё было на удивление слаженным. Я даже немного увлёкся — сосредоточенность помогала держать голову в порядке. Там же я и заметил Лукрецио.

Он, как всегда, держался прямо, чётко формулировал мысли, легко вел дебаты. Если бы кто-то со стороны увидел нас рядом, подумал бы, что мы — союзники не по воле родителей, а по убеждению.

После занятия он подошёл:

— Риккардо, как ты? — спросил он спокойно, по-мужски.

— В порядке. Ты сам?

— Нормально. — Он помолчал. — Сегодня у меня должно было быть занятие с мечом, но... — взгляд его на миг потускнел. — Эванджелина обычно тренировалась со мной. Сейчас... сам понимаешь.

Я кивнул.

— Можем позаниматься вместе. Мне не помешает.

— Тогда едем в Дель Вальо, обедаем, а потом — в оружейный зал?

— Согласен.

Дорога была короткой. Мы говорили об уроке, о сегодняшней викторине, спорили, кто набрал больше баллов. В этот момент всё казалось обычным. Почти.

В столовой нас встретила вся семья Дель Вальо. Король Фернандо пожал Лукрецио руку, королева Маргарита — тепло улыбнулась.

— Как королева Лианна? — спросила она, усаживаясь за стол.

— Благодарю, хорошо, — ответил Лукрецио нейтрально. — И король Аурель, насколько я знаю, тоже.

— А твоя сестра? — её голос смягчился. — Как чувствует себя Эванджелина?

Лукрецио вздохнул и отодвинул бокал.

— Плохо. К её покоям приставлены стражи. Она никого не пускает — ни меня, ни родителей. Я хотел поговорить с ней, но уверен: даже если бы мог войти, она бы не захотела разговаривать.

Королева нахмурилась.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что знаю её. Она, скорее всего, считает, что я не был на её стороне.

Я откинулся на спинку стула. Он был прав. Вчера, когда на неё пошли все — он промолчал. Не сказал ни слова, даже когда она уходила. Просто сидел.

Ты был её опорой всю жизнь, подумал я. А вчера не встал за неё. Хоть слово бы сказал. Хоть взглядом показал, что с ней.

Я вспомнил, как она стояла — одна среди взрослых, гордая и дрожащая. И да, мне было плевать на неё. Но не на несправедливость. Потому что в ту минуту мы оба оказались по одну сторону. Мы оба не хотели этого брака. А остались вдвоём — против всех.

Лукрецио отвлёк меня от мыслей:

— Пойдём? Зал уже открыт.

Мы попрощались с королевой и королём и ушли в оружейный зал.

Сначала — стандартная тренировка с мастером. Отработка движений, стойка, работа с весом. Потом — поединок.

Мы сражались молча, быстро, почти в унисон. Словно две части одного механизма. И только в перерывах обронили несколько фраз — о тех, кто плохо держит клинок, о мастере, который ворчит сильнее обычного. Всё по делу.

Я знал — он чувствует вину. Но вслух не скажет. И я не скажу тоже.

Нам не нужно было это проговаривать. Мы оба знали, что вчера всё пошло не так. И в этот раз — каждый знал, где промолчал, где предал.

Мы выдохлись окончательно. Последний раунд оказался самым тяжёлым — не столько из-за физических усилий, сколько из-за того, как много в этом поединке было накопленного напряжения. Без слов, но ясно. Мы бросили мечи на оружейный стол, вытерли лбы полотенцами, а потом сели на лавку у стены, по-прежнему молча.

Минуту никто не говорил.

— Хорошо сработались, — наконец пробормотал Лукрецио, глядя в потолок. — Даже мастер удивился.

— Он думал, мы перегрызем друг другу глотки.

— Я сам думал, что перегрызу. — Он криво усмехнулся.

— А я — что позволю. Ради разнообразия.

Повисла лёгкая тишина. Мы оба знали, что настоящая причина молчания — не усталость.

— Ты был хорош сегодня, — сказал я, — на встрече. В дебатах особенно.

— Спасибо. Мне, кстати, понравилось, как ты поставил на место принца из Карвелии. Он уж слишком самодовольный.

— Я просто сказал, что он несёт чепуху. Вежливо.

Лукрецио усмехнулся. Потом стал серьёзнее:

— Странно, как спокойно всё проходит между наследниками. Словно у всех есть чёткое понимание своих ролей. Будто никто не боится, что одна ошибка — и рухнет всё, что строили десятилетиями.

— Они просто умеют притворяться, — отозвался я. — Нам с тобой это пока даётся хуже.

— Возможно. Хотя... — Он задумался. — Мне иногда кажется, что вся эта дипломатия — это учёба молчать, когда надо кричать. И улыбаться, когда всё внутри горит.

— Тогда мы с тобой продвинулись далеко. Особенно вчера.

Он не ответил. Только отвёл взгляд.

— Я не встал за неё, — сказал он наконец. — Я мог. Но сидел. И это было... хуже, чем сказать что-то против.

Я медленно кивнул.

— Она не забудет.

— Я знаю.

Мы помолчали ещё немного. Потом Лукрецио встал.

— Мне пора. Возвращаюсь в Делла Косту, может, успею поговорить с ней. Хотя вряд ли. — Он вздохнул. — Спасибо за тренировку, Риккардо.

— В следующий раз я не буду щадить.

— Тогда я принесу броню.

Он усмехнулся и направился к выходу. Я остался сидеть, вслушиваясь в тишину оружейного зала. Пустота после боя всегда была особенной — не звенящей, а будто густой, вязкой.

Через несколько минут я поднялся и направился в сторону западного крыла дворца, туда, где находилась одна из моих любимых комнат — библиотека.

Там пахло старой бумагой, тишиной и временем.

Я прошёл между высокими стеллажами, провёл пальцами по корешкам, пока взгляд не остановился на книге, которую я читал в детстве. Повествование о великих правителях прошлого. Тогда мне казалось, что все они были уверенными, чёткими, решительными. Теперь — видел в них другое. Страха было больше, чем мудрости. Молчания — больше, чем правды.

Я сел в кресло у окна, открыл книгу и попытался сосредоточиться. Но строки расплывались. Перед глазами — её глаза. Её голос.

„Я ни за что не выйду замуж за него!"

Я закрыл книгу, не перевернув и пяти страниц, и остался сидеть. Вечереющее солнце медленно скользило по мраморному полу. В библиотеке стояла совершенная тишина. Только сердце — стучало не в ритме букв, а в ритме памяти.

Я всё ещё сидел с книгой в руках, но взгляд уже давно не цеплялся за строчки. Страницы давно перестали иметь значение. Я думал.

«Обдумай это», — сказали они.

Как будто я не думаю. Как будто можно не думать, когда тебе говорят, что от твоего решения зависит всё.

Я медленно отложил книгу на стол и откинулся на спинку кресла. Высокие окна библиотеки пропускали мягкий вечерний свет. Тишина была почти святой — и при этом раздражающей. Потому что даже здесь от мыслей не скрыться.

Я ведь готов сесть на трон. Готов давно. Я знаю, как управлять советом, как принимать решения, как вести за собой армию. Я знаю законы, знаю политику, знаю этот народ. Я вырос с этим.

И если бы не одно идиотское условие...
Жена. Только если я женат, я могу взойти на трон. Только если рядом будет та, кого я, видите ли, должен выбрать до того, как буду править.

А если я встречу её позже?

А если я не встречу её вовсе?

Или — если встречу, но она окажется не той, кого одобрит королевский совет?

Стук в дверь нарушил мои мысли.

— Войдите, — отозвался я, не поднимаясь с места.

Дверь приоткрылась, и в библиотеку вошёл один из младших слуг. Высокий, худощавый юноша, с аккуратными тёмно-русыми волосами, собранными в хвост. Его крылья были серебристо-голубыми, тонкими и почти прозрачными, как лёд на поверхности воды.

— Простите, Ваше Высочество, — он поклонился. — Король Фернандо и королева Маргарита желают видеть вас в кабинете Его Величества. Немедленно.

Я кивнул.

— Спасибо. Скажи, что я сейчас приду.

Он вышел. Я поднялся, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя усталость и мысли, и направился к кабинету отца.

Двери в кабинет были распахнуты. Я вошёл.

Отец сидел у массивного стола, мать стояла у окна, сложив руки за спиной. Они оба сразу повернулись ко мне. Лица — серьёзные. Но без злобы. Просто... решительные.

— Присаживайся, — сказал отец.

Я сел.

— Мы понимаем, что это предложение... тяжёлое, — начал он. — Мы не слепы. Мы видели вашу реакцию — твою и Эванджелины. Но, Риккардо, ты должен понять: это решение касается не только вас двоих. Это судьба двух сильнейших королевств на этом континенте.

— Де Ла Коста и Дель Вальо, — мягко добавила мать. — Мы оба слишком долго сражались в одиночестве. У нас разные враги — но есть и общие. И скоро они могут объединиться.

— А если мы этого не сделаем, — продолжил отец, — то нас могут уничтожить. Не поодиночке, а вместе. А если мы будем едины — они не посмеют даже приблизиться.

Я вздохнул.

— Я всё понимаю. Правда. Но вы не понимаете одного. Мы — не просто имена на политической карте. Мы — люди. Я не могу жениться только ради выгоды. Не хочу. Я хочу... — я замолчал, прежде чем закончить, но потом всё же сказал, — ...хочу сначала полюбить. А потом уже — сделать выбор. Не наоборот.

Отец сжал руки в замок.

— Любовь приходит, Риккардо. Иногда позже. Иногда — уже после брака. Так бывает.

— Но не всегда. — Я резко поднял взгляд. — Почему вы решили, что мы, двое, которые ненавидят друг друга с детства, вдруг изменимся? Почему вы думаете, что эта ненависть — это просто пыль, которую можно сдуть?

— Потому что мы верим, — сказала мать тихо. — Мы верим, что вы оба — сильнее, чем вам кажется. И что из сильных союзов иногда рождается нечто большее, чем просто выгода. Но да — выбор всё ещё за тобой.

Я посмотрел на них. На этих двух людей, которых я любил, уважал... и которых сейчас едва понимал.

Выбор за мной. Но если я не сделаю этот выбор — не будет трона.

Не будет короны. Не будет власти. Всё, к чему я шёл, будет отложено — или потеряно вовсе.

А значит — выбора нет.

— Я подумаю, — коротко сказал я, поднимаясь из кресла.

Отец кивнул. Мать не сказала ни слова, только посмотрела. Спокойно, но пристально.

Я развернулся, и в ту же секунду мои крылья едва заметно вздрогнули, расправившись чуть шире, чем нужно было. Поток воздуха от их движения пронёсся по комнате, подняв со стола несколько лёгких пергаментов. Шёлест.

Я чувствовал, как они смотрят мне вслед.

Мои крылья — чёрные, с узкими прожилками, переливающимися серебром и ледяной голубизной при определённом свете. Строгие, тяжёлые. Я знал, как они выглядят со стороны. Знал, какое впечатление производят. И знал, что в такие моменты — они кажутся угрожающе красивыми.

Я шёл по коридорам дворца, не останавливаясь, не оборачиваясь. Пока не достиг своих покоев.

Тяжёлые двери закрылись за мной с глухим звуком. Я остался один. Без взглядов. Без ожиданий.

Я поднял руку и провёл ею в воздухе.

В тот же миг на моей ладони вспыхнул огонь. Чистый, живой, как дыхание зверя. Он колыхался, словно прислушивался ко мне. Слабый жар скользнул по коже. Я всматривался в него. Тишина вокруг казалась особенно глубокой на фоне потрескивания пламени.

Она — вода. Я — огонь.
Противоположности, в самой основе. Как так вышло?

Я вспомнил вчерашний вечер. Её смех, её лёгкость, когда она показывала воду Кларисе и Аделисе. Как у неё в ладони появлялись прозрачные нити, как вода струилась по пальцам, извиваясь, будто танцуя.

Лёгкость.
Гибкость.
Холодная сила.

Моя — другая. Она всегда была другой.

Я стал обучаться управлению огнём в тринадцать. Но искра — искра была раньше. Иногда в детстве мои ладони нагревались до боли, если я злился. Иногда искры вспыхивали в темноте, когда я не мог заснуть. Я думал, это страх. А потом понял — это я.

К пятнадцати я мог держать огонь на ладони без усилий. К восемнадцати — метать его. Сейчас... сейчас я мог создать целый шар, наполненный жаром, словно солнце в миниатюре.

Я поднял ладонь выше. В воздухе возник пылающий шар, почти прозрачный в центре и золотисто-красный по краям. Я смотрел на него — и думал. Мог бы он истребить, разрушить. Мог бы — защитить.

Пальцы медленно сжались. Шар стал меньше. Стал тише. А потом просто исчез — словно никогда и не был.

Я умею контролировать его.
Но не себя.
Не сейчас.

И снова — её лицо. Спокойное. С гордой осанкой. Взгляд — холодный, даже вежливо холодный. Даже когда она смеялась — в ней была какая-то сдержанная отстранённость. Мы — противоположности даже в этом.

Я опустился на край кровати, склонился вперёд, локтями упираясь в колени.

Что, если... всё-таки попробовать?
Нет. Глупо. Опасно. И слишком много поставлено на карту.

Но если я откажусь — трон останется пуст. А я... я ведь готов.

И всё равно — почему именно она?

А что если...

Мысль пришла внезапно.
А что если жениться не на ней?
Не на Эванджелине .
На другой принцессе. Из другого королевства.

Такое ведь бывало. Альянсы создаются и с другими странами. Браки — это политика. Всегда была. Почему именно она?

Но едва эта идея оформилась в голове, как тут же рассыпалась. В памяти всплыли слова отца.
"Мы не ищем просто союз. Мы ищем доверие. Узы, которые уже существуют."

Они доверяют Де Ла Косте.
Королю Аурелю. Королеве Лиане. Их дружба — не просто формальность. Она шла ещё с юности.
Они близки.
Они знают друг друга больше двадцати лет. Вместе переживали войны, соглашения, общие потери.
С другими королевствами таких связей нет.

Если я предложу кого-то другого — они откажут.
Отец скажет: "Это не то. Это не они. Мы не доверяем им так, как Делла Косте."

Я сжал кулак. Он дрожал.

Нет выхода.
Либо трон — и рядом с ним она.
Либо — ничего.
Либо я останусь здесь навсегда — принцем. Без права принять решения. Без власти. Без будущего.

Но она...
Она ненавидит меня.
И я её.

Мы не просто чужие. Мы — огонь и вода. С момента той детской ссоры в саду, с криков, с колких слов — мы друг друга не выносили.
На ужине мы сидели как незнакомцы. Только это было ложью.
Мы слишком хорошо знаем друг друга.
Чтобы простить.
Чтобы поверить.

Жить с ней в одном замке?

Невозможно.

Я поднялся, прошёлся по комнате. Крылья дрогнули, отбрасывая в полутени широкие силуэты на стене.

Если я откажусь — трон не достанется мне.
Он достанется кому-то другому.
Тому, за кого выйдет замуж Клариса. Или Аделиса.
И тогда власть в Дель Вальо перейдёт не ко мне.
Я стану не наследником — а просто братом королев.
Фигурой. Имя на бумаге. Историей без главы.

Я остановился, опёрся руками на край стола.

Выбора нет.
Ни одного.
Даже иллюзии.

* * *

Я проснулась от собственной тяжести. Грудь будто сжали ремнями, в горле — сухо и жгуче. Голова гудела, как колокол.

Свет за окнами был тусклым — значит, утро. Второе с тех пор, как я вернулась из Дель Вальо.

Я попыталась подняться, но руки подогнулись, и я осела обратно на подушки.

Опять.

Жар полз по шее, затылку, ушам. Всё тело ломило. Сначала становилось лучше, потом — хуже.

И вот сейчас... хуже.

Дверь скрипнула.

— Принцесса Эванджелина? — Ариэль вошла бесшумно, как всегда.

Она подошла ближе, наклонилась и коснулась моей щеки тыльной стороной ладони.

— У вас снова температура.

Я не ответила. Только закрыла глаза.

— Сейчас, — шепнула она и вышла из комнаты.

Вернулась быстро — с подносом, на котором стояли миска с горячим супом, кувшин с чаем и маленькая фарфоровая чашечка с отваром.

— Вам нужно поесть. И выпить всё до капли. Иначе к вечеру снова поднимется.

Я с трудом села. Она помогла мне — одной рукой под спину, другой придерживая чашу.

Я сделала пару глотков супа. Тепло приятно разлилось внутри. Но с каждым движением становилось всё труднее дышать.

— Чай с травами, от кашля. И отвар. Потом снова отдыхать, — твёрдо сказала она.

Я кивнула. Всё остальное — без слов.

Прошло немного времени. Череда глотков, кашля и коротких снов.

Потом пришло желание встать. Необходимость. Я медленно скинула одеяло и опустила ноги на пол, но в груди закололо так, что я зажмурилась. Крылья, беспомощно раскинутые за спиной, тащились по полу. Я пошатнулась.

— Ариэль... — прохрипела я.
Она тут же оказалась рядом.

— Я позову стражу.

— Позови Дэвида и Рейна.

Минуту спустя в комнату вошли двое — высокие, в броне, с крыльями за спиной.

— Принцесса, — с уважением поклонились они.

— Проведите её, — сказала Ариэль. — Она не дойдёт сама.

— Позволите? — тихо спросил один из них.

Я кивнула.

Они взяли меня под руки — аккуратно, словно я могла рассыпаться от любого движения. Поддерживали за локти и слегка за спину, ведя по коридору.

Я почти не шла — меня несли. Не на руках, но как-то между. Почти паря над землёй.

Вернувшись в комнату, я уже не чувствовала ног. Всё плыло. Я легла, даже не раздевшись. Лишь успела вздохнуть, как дверь с грохотом распахнулась.

— Эванджелина! — голос. Тёплый. Взволнованный.

Я приоткрыла глаза. На пороге стояла мама.
Взъерошенная, глаза красные, дыхание прерывистое.

— Доченька, дорогая моя... как ты? — Она метнулась ко мне, но я вскинула руку.

Слабо, но чётко.

— Не трогай меня.

Голос сорвался, хрипел, почти неузнаваемый.

Мама отшатнулась.

— О, Эванджелина... твой голос... — Она схватилась за грудь, будто физически почувствовала, насколько он ослаб.

— Прости... Я... — голос её задрожал, — я знаю, ты злишься. И ты не пускала нас. Но я... я не выдержала. Просто не выдержала.

Я отвела взгляд.

— Мам, пожалуйста... выйди.

— Эванджелина...

— Мне нехорошо. Я не могу говорить. Ты же слышишь?

Она кивнула, губы дрогнули.

— Я просто хотела с тобой поговорить...

— Не сейчас.

— Хорошо... — Она прошептала. — Я подожду.

Она стояла несколько секунд. Потом вышла. Дверь за ней закрылась тихо. Тише, чем открылась.

Я осталась в комнате. На подушке. Под пледом. С жаром, разливающимся по венам.

И тишиной, в которой эхом отдавались слова:

"Не трогай меня."

Вечер подкрался незаметно. За окнами темнело, но в комнате было тепло — камин потрескивал, наполняя воздух мягким ароматом сухих трав.

Я снова проснулась — вторая за день попытка. Тело всё ещё ломило, но жар немного отступил. Я лежала спокойно, слушая, как в углу шуршит ткань: Ариэль что-то раскладывала.

— Вы проснулись, — улыбнулась она, оборачиваясь. — Сейчас я всё принесу.

На этот раз был суп — немного другой, с лёгким пряным запахом, и лепёшка с мёдом. Чай всё такой же — терпкий, тёплый, обволакивающий. Я ела медленно, не торопясь. Ариэль молчала, но каждый раз, когда я ставила ложку, она мягко говорила:

— Ещё немного. Вы должны восстановить силы.

Я не спорила. Она была права.

Когда всё было съедено, и чай — почти допит, я откинулась на подушки и тихо сказала:

— Ариэль...

— Да? — Она уже собирала посуду, но остановилась.

— Можешь... рассказать что-нибудь? Любую историю. Просто... чтобы не думать.

Она взглянула на меня с лёгкой улыбкой, села на край кровати и сложила руки на коленях.

— Конечно, Принцесса. Одну очень старую сказку мне рассказывала бабушка. Я всегда любила засыпать под неё.

Она немного подумала, будто собирая кусочки воспоминаний. Потом заговорила:

— Давным-давно, в краю, где солнце садилось дважды за день, жила птица с золотыми крыльями. Она не умела петь, зато понимала язык ветра. Каждый вечер она поднималась высоко-высоко, туда, где не было ни облаков, ни шума, и слушала, как ветер рассказывает ей истории.

Я закрыла глаза. Её голос — мягкий, чуть поющий — качался над мной, словно плед.

— Ветер поведал ей однажды, что за горами, где живут снежные великаны, живёт мальчик, у которого украли сны. Каждую ночь он засыпал — и видел лишь темноту. Птице стало его жаль, и она решила отнести ему один из ветреных рассказов.

Её голос становился всё тише. Я уже не чувствовала веса одеяла, только приятную тяжесть сна, подступающего от звуков.

— Птица пролетела сквозь ураганы, спустилась в пещеры и, наконец, нашла мальчика. Она села у его окна и начала шептать ему историю. И в ту ночь он впервые увидел сон.

Голос Ариэль растворился в тишине. Я почти уснула, но перед тем, как совсем погрузиться в темноту, услышала:

— С тех пор каждый вечер птица возвращалась. А мальчик стал самым добрым королём.