Крылья судьбы

Я летела как безумная. Крылья болели от напряжения, дождь хлестал по лицу, по телу, по каждому сантиметру моей промокшей кожи, но мне было плевать. Я не собиралась останавливаться. Пусть заливает глаза, пусть стягивает мокрое платье к телу, пусть руки дрожат от холода — мне было всё равно. Главное — вырваться оттуда. Подальше. Из зала, из дворца, от НИХ. От всех.

Когда родной дворец показался вдали, я даже не замедлила полёт. С размаху опустилась к ступеням парадного входа, с мокрыми, прилипшими к спине крыльями, с плескающимся от воды подолом платья, промокшего до последней нити. Каблуки ударились о камень, а вода тут же стекала по мрамору под моими ногами.

Слуги бросились ко мне, испуганные, растерянные. Я не глядя распахнула двери и влетела внутрь, оставляя за собой мокрый след. Воздух во дворце был тёплым, но я его не чувствовала — внутри всё горело.

— Принцесса Эванджелина! — я услышала знакомый голос Ариэль. — Боги, что случилось? Вы вся...

— Ариэль, — оборвала я её, не глядя в глаза. Голос дрожал. — Лучше не говори ни слова. Если я сейчас начну говорить, я могу взорваться. А если взорвусь — обижу тебя. Сильно. Я не хочу. Но могу.

Она отступила. Молча. Она всегда понимала. И сейчас тоже поняла.

Я пошла к себе, шаг за шагом, оставляя на мраморе мокрые следы. С каждым шагом злилась всё больше. Захлопнула дверь в свои покои с такой силой, что эхо прокатилось по коридору.

И только тогда... только тогда меня прорвало.

Я сползла по двери на пол и разрыдалась. Захлёбываясь в рыданиях, сжимая пальцы в кулаки. Меня трясло. Всё тело дрожало — от холода, от боли, от гнева. Колени к груди. Лоб — к ним. Обняла себя руками, как будто это хоть что-то изменит.

Слёзы вырывались рывками, прерывистыми, сдавленными, будто их удерживали всё это время, но теперь плотина треснула. Я задыхалась в собственной злости, обиде, боли.

Мокрые, тяжёлые крылья дрожали за спиной. Но даже они — казалось — пытались меня укрыть. Пусть холодные, пусть мокрые насквозь — они обернулись вокруг меня, как будто хотели защитить. Словно тело знало, что мне нужно. Как будто я — просто испуганный ребёнок, который ищет хоть что-то тёплое и родное.

Крылья дрожали вместе со мной. Их кончики чуть дрожали, словно касались пола. Вода с них стекала на камень, но мне было всё равно. Пусть промёрзну до костей. Это меньшее, что я сейчас чувствую.

Я качалась взад-вперёд, сжав себя сильнее. Как будто хотела исчезнуть. Раствориться. Исчезнуть из этого дня, из этого мира, из этой боли.

Они предали меня. Все. Даже отец. Он не дал мне сказать слова. Перебил. Как будто моё мнение — пустота. А потом... Потом — это. Это предложение. Это... УНИЖЕНИЕ. Брак. С НИМ.

С тем, кого я ненавижу. С тем, кто презирает меня. Кого я видеть не могу, с кем каждый разговор — как битва. Они знают. Они ВСЁ знают. И всё равно...

Даже Лукрецио. Мой брат. Он просто молчал. Ни слова. Ни единого слова. Как будто согласен. Как будто считает, что это нормально. Что это правильно.

А у меня перед глазами снова всплыл тот день в песочнице, когда я вцепилась в него — в этого заносчивого, высокомерного мальчишку с чёрными крыльями. Он выдернул лопатку из моих рук, назвал глупой, а я так рыдала потом. Рыдала до икоты. И никто тогда меня не утешил. Как и сейчас.

Я зажала ладонью рот, пытаясь сдержать всхлип. Не получалось. Всё выходило наружу. Каждая эмоция, каждая обида, каждый крик, который я не могла выкричать при них.

Свободы. Мне нужна свобода. Я больше не могу дышать в этих стенах, в этом золоте, в этих правилах. Мне тесно. Меня душит всё, что раньше было домом. Я должна выбраться отсюда. Сейчас же.

Я вскочила на ноги, подбежала к балконной двери, распахнула её.

Холодный воздух с дождём влетел в комнату. Шторы затрепетали, ветер ударил в лицо, и это было как пощёчина. Но я уже не думала. Я просто шагнула вперёд. Расправила мокрые крылья, взмыла в воздух — и вылетела из дворца.

На каменной дорожке внизу стояли стражники. Один из них поднял голову, будто хотел что-то сказать или окликнуть меня. Я видела, как он поднял руку, как замер... Но я не остановилась. Ни на секунду. Пролетела мимо, будто меня и не было.

Я не знала, куда лечу. И не хотела знать. Главное — прочь. Прочь отсюда. Прочь от них. От их лиц, от их решений, от их предательства.

Когда берег показался вдалеке, я направила туда. Море. Бескрайнее, свободное. Без отцов, королевств, приказов и брачных договоров. Без него.

Я опустилась на пустынный берег. Камни были скользкими, дождь лил сильнее, чем раньше. Но я осталась. Стояла там, дышала тяжело и смотрела на бушующее море.

Пусть смоет всё. Пусть заберёт всё, что у меня было сегодня в груди.

Пусть я хоть здесь буду собой.

Я сидела на мокром песке, не двигаясь. Закрыла глаза. Лицо подставила ветру. Он бил в щеки, хлестал по губам, путался в мокрых волосах, пронизывал насквозь. Но я не пряталась. Пусть дует. Пусть сдует с меня всё это — весь гнев, всю обиду, всё разочарование.

Волны лениво подползли ко мне, и солёная вода коснулась моих ног. Холодная. Но мне было всё равно. Я и так вся мокрая до последней нити. Даже сердце, кажется, намокло. Промокло насквозь.

Я открыла глаза. На поверхности воды дрожали отражения молний где-то вдалеке. Но мне нужно было выпустить это. Всё. Хоть как-то.

Я вытянула руку вперёд — воздух задрожал. Из морской глади поднялся пузырь воды — плотный, идеально округлый, как тяжёлый стеклянный шар. Он повис в воздухе передо мной. Я отдёрнула руку назад — словно собираясь метнуть копьё. Пузырь дрогнул, послушно следуя за моим движением. И — вперёд.

Со всей силы я швырнула его обратно в море. Брызги взлетели фонтаном.

Ещё. Ещё один. И снова. Рука назад — бросок. Брызги. Глухой звук удара о воду. Каждый раз — как удар по злости внутри меня. Будто я могла этим её укротить.

Я выхватила ещё один пузырь, поменьше, и резко плеснула себе в лицо. Щёки горели — не от стыда, от гнева. Я задыхалась в нём. Соль тут же обожгла губы. Я откашлялась, отплёвываясь, но не остановилась.

Глубокий вдох. Я снова закрыла глаза. Просто сидела. Слушала ветер. Шум прибоя. Ощущала холод песка под собой, мокрое платье, слипшиеся волосы, дрожь в крыльях.

Где-то в небе загремел гром. Вспышка молнии разрезала горизонт. Я резко открыла глаза.

Пора.

Я поднялась, немного отряхнулась от песка, хотя это было бессмысленно. Платье всё равно уже давно прилипло к телу. Поднялась на вершину скалы, откуда открывался последний вид на море. Постояла немного, глядя на тёмную воду, на ту стихию, что жила во мне — и в этот момент была единственным, что я понимала.

Потом развернулась. Один мощный взмах крыльями. И я взмыла в воздух. Домой.

Я не смогла влететь в свою комнату — окно было закрыто. Пришлось приземлиться у главного входа и войти, как посторонняя. Всё внутри было тихо, слишком тихо. Как будто тишина тоже осуждала меня.

Крылья опустились. Даже не так — повисли, тяжёлые, промокшие, кончики едва касались пола и тянулись за мной, шурша по камню. Мне казалось, я не иду, а плыву по вязкой воде, и с каждым шагом тонет что-то внутри. Всё тело ломило, как после долгой болезни. Я была будто пустая оболочка, внутри которой осталась только боль.

Ариэль сразу же выбежала навстречу — её голос был встревоженным:

— Ваше Величество! Почему вы так улетели? Вы же можете заболеть! Это было опасно...

Я посмотрела ей в глаза. Мои, я знала, были красными и опухшими. Наверное, она испугалась. Я почти не узнавала себя.

— Принеси, пожалуйста... полотенце и платье, — прошептала я.

— Конечно. Сейчас всё принесу.

Я двинулась в сторону своей комнаты. Хотела просто дойти, переодеться, закрыться. Исчезнуть. Но стоило мне сделать ещё пару шагов, как я поняла, что не дойду. Слишком тяжело. Платье прилипло к телу, будто мешало дышать. Когда Ариэль вернулась и помогла мне снять его, я впервые за всё это время вдохнула полной грудью. Медленно. Глубоко.

Облегчение длилось недолго — я тут же закашлялась. Раз, другой. Меня знобило. Ариэль стала аккуратно промакивать мои волосы полотенцем, расправлять перья на крыльях. Но даже её нежность не могла заглушить жар, разливающийся под кожей.

— Вы простудились, — с тревогой сказала она. — У вас температура.

— Ну... хотя бы не увижу сегодня лица всех этих людей, — хрипло усмехнулась я. Это был сарказм. Усталый, обречённый. И почти искренний.

Я закрыла глаза. Хотела просто упасть на кровать. Просто уснуть. Хоть ненадолго.

Но в комнату ворвались они — отец, мать и Лукрецио.

Я повернулась, медленно, с усилием. Хотела сказать что-то, но не успела.

— Что ты себе позволяешь? — начал отец. Его голос был резким, полным укора. — Как ты можешь себя так вести? Ты не одна в этом королевстве!

Я смотрела на него, не чувствуя ничего, кроме одного желания: исчезнуть. Быть не принцессой. Не кем-то значимым. Просто человеком. Обычным, невидимым.

Он продолжал говорить. Говорил о моём поведении, о позоре, об обязанностях. Я стояла молча. Потом вдруг всё поплыло — в глазах потемнело, и я опустилась на край кровати, прижав ладони к вискам.

— Что это такое? — раздражённо бросил он. — Тебе плохо? Ну так не стоило себя так вести!

Он не видел. Или не хотел видеть, как мне на самом деле плохо.

— Не только я так себя повела, — выдохнула я. — Риккардо тоже...

Я посмотрела на мать. Она переводила взгляд с меня на отца. Молча. Без выражения. Без защиты.

— Аурель, — наконец, произнесла она. — Довольно. Сейчас не время для упрёков.

— Нет, — перебила я, — пусть говорит.

Мой голос был холодным. Я посмотрела на неё с тем же безразличием, с каким они смотрели на меня всё это время.

Мама опустила глаза. А отец продолжил.

Он говорил, говорил, говорил... А я слушала, но не слышала. И когда он, наконец, замолчал, я подняла голову:

— Закончил?

— Как ты можешь так разговаривать со мной?

— Пожалуйста, — я уже не смотрела ни на него, ни на кого из них. — Выйдите. Все трое.

Я повернулась к двери.

— Дэвид. Рейн. — Мой голос был сдавленным, но твёрдым.

Вошли два стража. У одного — серебристые крылья, у другого — тёплого коричневого оттенка.

— Выведите их, — спокойно сказала я. — Без лишнего. Просто... выведите.

— Но ведь это...

— Пожалуйста.

Стражи переглянулись, но кивнули.

— Ваше Величество, прошу, — один из них обратился к отцу.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент прогремел гром — такой, будто небо само решило его прервать.

Они ушли. Все трое.

Я осталась одна. Почти.

Ариэль вернулась. Посмотрела на меня — и сразу бросилась ко мне. Щеки мои пылали. Она приложила ладонь — и её лицо помрачнело.

— У вас жар. Настоящий. Сейчас я всё принесу.

Я кивнула. Не потому что слышала. Просто... чтобы почувствовать, что я ещё могу двигаться.

И когда дверь снова закрылась, я впервые за весь день позволила себе упасть на постель.

Я устала. Устала быть кем-то. Устала быть вообще.

Я почти не помню, как Ариэль принесла мне лекарства. Всё смешалось — голос в полудрёме, мягкие касания, тёплая кружка в руках. Она настояла, чтобы я всё выпила. Сначала горькое отварное зелье с пижмой и иссопом — от жара, потом ещё одно, для успокоения, с ромашкой и корнем валерианы. Я покорно глотала, не споря, хотя язык едва ворочался, а каждая глотка будто проходила сквозь наждачную бумагу.

Ночь прошла, как в тумане. Я то проваливалась в беспокойный сон, то просыпалась от резкого кашля, такого сильного, что на мгновение думала — задохнусь. Лёгкие горели, в груди будто кололи иглы. Несколько раз мне удавалось хорошо откашляться, после чего я вновь засыпала, вымотанная до предела.

Утром было хуже. Я проснулась с ощущением, будто глотнула угли. Ком в горле, голос охрип до шёпота. Я не могла заставить себя встать — тело ломило, каждая мышца ныла от усталости. Хотелось спрятаться под одеяло и исчезнуть.

Дверь отворилась бесшумно. Ариэль. Единственный человек в этом доме, кому я, похоже, была небезразлична. Она подошла и спросила тихо:

— Как вы себя чувствуете, принцесса?

Я попыталась ответить, но вышел лишь сдавленный, сиплый шёпот:

— Плохо...

— Не говорите, — мягко сказала она. — Я принесу вам чай с травами и завтрак. Сегодня — никакой нагрузки. Постельный режим.

Я слабо кивнула, чувствуя, как веки снова становятся тяжёлыми. Не знаю, сколько времени прошло — может, минут пять, а может, час, — прежде чем её голос снова позвал меня:

— Ваше Высочество?

Я с трудом открыла глаза. Передо мной стоял поднос: кувшин с горячим чаем, ломтик хлеба с мёдом, немного тёплой каши. Всё такое простое — но аромат казался блаженством.

— Хотите, я помогу вам? — спросила Ариэль.

Я покачала головой. Рукой дрожащей, как у старухи, я начала есть. Медленно. Осторожно. От каждого движения уставала ещё больше.

— Присядьте, — прошептала я. — Стоять тяжело.

Ариэль послушно села рядом. Я набрала воздуха:

— Скажи... чтобы на обед был... горячий суп... с травами. Хороший, крепкий.

Мой голос прозвучал так хрипло, что я сама вздрогнула. Ариэль нахмурилась.

— Конечно. Я передам повару.

Я продолжала есть, а она, не отходя от меня, говорила:

— Вчера, когда их Величества покинули ваши покои, королева Лианна отправилась в свой кабинет. Принц Лукрецио пошёл к себе. Король Аурель ещё немного бродил, потом тоже ушёл к себе. А королева... она позвала одну из своих служанок. Кажется, это была Мелисса. Она дала ей письмо и велела отправить в Дель-Вале.

Я нахмурилась, оторвавшись от чашки.

— Письмо?

— Да. В нём говорилось, что вы вернулись одна и заболели. Похоже, когда вы прощались, король Фернандо и королева Маргарита попросили сообщить, как вы себя чувствуете. Служанка проходила мимо, когда я готовила вам лекарства. Я спросила, куда она идёт, и она рассказала.

Я откинулась на подушки и хрипло усмехнулась:

— Что это они так волнуются?.. Какое им дело?

— Не знаю, — спокойно ответила Ариэль. — Но, похоже, всё было серьёзно. Ведь вы улетели одна. И вернулись тоже. Это заметно. Даже если вы молчите.

Я подняла на неё глаза.

— Ты быстро всё поняла...

— Я давно на вас смотрю и волнуюсь за вас, — просто сказала она.

— Да... — выдохнула я. — Вчерашний вечер точно не закончился словами «доброй ночи». Если бы ты знала, как он закончился...

Я не договорила. Ком в горле сжал болью, глаза наполнились слезами. И снова — я плакала. Бессильно, как ребёнок.

Ариэль придвинулась ближе. Тихо, но уверенно обняла меня, позволив опереться головой ей на плечо.

— Всё наладится, — прошептала она.

— Нет... — ответила я. — Уже ничего не наладится. Всё изменилось. Вчера всё... разрушилось.

Я всхлипывала, прижимаясь к ней. Некоторое время мы просто сидели так, пока слёзы не иссякли.

— Сегодня вам лучше отдохнуть, — тихо сказала она. — Хотите, принесу вам книгу? Или что-то, чтобы отвлечься?

— Нет... — прошептала я. — Я просто хочу лежать. И спать. И... пожалуйста... пусть никто не заходит. Никто. Ни королева, ни отец, ни Лукрецио.

— Хорошо. Я поставлю Рейна и Дэвида у двери. Никто не войдёт. Если что — зовите меня.

Я кивнула и закрыла глаза. Сегодня — только тишина. Только боль и пустота. И никто... пусть никто не тревожит меня.

Я осталась одна.

Комната казалась чересчур тихой — не уютной, не умиротворённой, а вымершей. Как будто все звуки сбежали прочь, и остался только слабый треск дров в камине да шорох ткани, когда я, укрывшись пледом, медленно повернулась на бок.

Я чувствовала себя выжатой. Опустошённой.

Словно всё, что могло болеть, уже болело. Всё, что могло разбиться — разбилось. А теперь оставалось только лежать в этой тишине и стараться не думать.

Но я всё равно думала.

Снова и снова.

Вспоминала, как он смотрел на меня. Как отвернулся. Как ни один из них не сказал ни слова в мою защиту. Ни брат. Ни мать. Ни отец.

И как я ушла, запоздало осознавая, что на самом деле была в этом зале одна.

Слёзы подступили вновь, но я не позволила им упасть. Только сжала одеяло крепче, уткнувшись лбом в согретую ткань.
А потом... я, наверное, задремала.

Когда проснулась, в комнате уже не было того мутного полумрака, как раньше. Свет пробивался сквозь шторы, чуть сильнее, значит, было уже далеко за полдень.

Меня никто не тревожил.

Никто не вошёл.

Я перевернулась на спину, уставилась в потолок.

Может быть, я навсегда останусь здесь. В этой комнате. На этой постели. Всё равно там, снаружи, меня никто не ждал. И я, кажется, тоже — больше никого.

Прошло ещё какое-то время — я не считала минуты, — прежде чем в дверь осторожно постучали. Дважды. Тихо.

И прежде чем я успела ответить, дверь приоткрылась, и показалась Ариэль.

— Я только проверить... всё ли в порядке, — сказала она, перешагивая порог. В руках у неё был поднос — с новой чашкой чая, куском хлеба и горячего супа. — Никто не заходил, как вы и просили. Дэвид и Рейн стоят на посту, всё спокойно.

Я молча кивнула.

— Вы проспали почти весь день. Это хорошо, — добавила она мягко. — Организм восстанавливается.

Я кивнула снова, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но только охрипшее "спасибо" сорвалось с моих губ.

Она поставила поднос на тумбочку, поправила подушку за моей спиной.

— Хотите, я помогу вам сесть?

Я покачала головой. Всё же сделала это сама, хотя каждый вдох был будто наждаком по горлу.

— Я добавила в чай немного зверобоя и ромашки. Помогает от кашля. И ещё чуть-чуть малины — для вкуса.

Я снова поблагодарила, шепча.

— Ариэль, — тихо позвала я, когда она собралась уходить.

Она обернулась, вопросительно глядя на меня.

— Принеси, пожалуйста, какую-нибудь книгу. Любую. Только не про политику, не про войны, не про великую любовь. Что-нибудь... лёгкое. Или даже глупое. Я просто хочу перестать думать.

Ариэль кивнула с мягкой улыбкой.

— Я знаю одну. Там глупостей предостаточно. Особенно у главной героини. Но читать её почему-то приятно.

Я чуть склонила голову.

— Подходит.

— Принесу через минуту. И... если не возражаете, я посижу немного в соседней комнате. На всякий случай.

— Не возражаю, — сказала я. — Будет легче, если ты рядом.

Она улыбнулась чуть теплее.
— Я скоро.

Ариэль вышла, прикрыв за собой дверь. А я снова устроилась на подушках, уставившись в потолок. Казалось, будто с каждой её фразой в комнате становилось чуть легче дышать.

Может, это и не было облегчением. Но было чем-то... человеческим.

Ариэль вернулась довольно быстро. В руках у неё была небольшая книга в твердом переплёте, с обложкой цвета выцветшего индиго.

— Вот, — сказала она, садясь рядом. — Эта история про девушку, которая сбежала из дома, чтобы стать актрисой. Но вместо сцены оказалась в монастыре.

Я изогнула бровь.

— Не похоже на глупость.

— Поверьте, дальше всё куда интереснее. Она думает, что монахини — это тайное общество, которое управляет королевствами.

Я почти рассмеялась. Почти — потому что горло тут же напомнило о себе, и я закашлялась. Ариэль тут же подала мне чашку с остывшим чаем, и я сделала пару глотков.

— Думаю, мне подойдёт, — прошептала я. — Спасибо.

— Я оставлю её здесь, — она положила книгу на край кровати, — а сама буду в соседней комнате. Если что-то понадобится — просто позовите.

Я кивнула.

Она встала и уже подошла к двери, когда я вдруг сказала:

— Ариэль.

Она обернулась.

— Спасибо, что ты со мной.

Она тихо улыбнулась, почти беззвучно.
— И всегда буду.

Дверь за ней тихо закрылась. Я взяла книгу, открыла первую страницу — и впервые за последние сутки не думала ни о голосе, ни о слезах, ни о Риккардо, ни о вчерашнем вечере.

Просто читала.

Строки начинали расплываться. Я моргала всё медленнее, и пальцы, державшие книгу, понемногу слабели. Голова тяжело опустилась на подушку, и я не заметила, в какой именно момент сон начал затягивать меня в свою зыбкую тишину.

Сквозь полудрему я почувствовала лёгкое движение — как будто кто-то осторожно взял книгу из моих рук. Страницы тихо шуршали, и обложка мягко закрылась. Потом — чуть прохладный воздух, и тут же — тепло: кто-то заботливо натянул одеяло повыше, укрывая меня почти до подбородка.

Я не открыла глаз. Не смогла. Но внутри вспыхнуло спокойствие — такое, какое я не ощущала с тех пор, как покинула дворец Дель Вальо. И, пока сон окончательно не увлёк меня в свои глубины, я подумала: как хорошо, что она рядом.

Сон был тяжёлым, вязким — таким, из которого не вынырнуть, будто лежишь под толщей воды. В теле всё ломило, то бросало в жар, то пробирал озноб. Иногда я просыпалась от собственного кашля, судорожно хватая воздух, и каждый раз, откашлявшись, снова проваливалась в дрему.

Мир вокруг будто затих. Не было ни голосов, ни шагов за дверью. Лишь где-то вдалеке слышался ровный звук дождя — он всё ещё не прекращался. Его мерный стук по подоконнику был почти убаюкивающим, как будто сам день старался не тревожить меня лишними звуками.

Пару раз я чувствовала, как кто-то поправлял одеяло, убирал со лба прядь волос, оставляя на коже мимолётное тепло. Не было слов, не было прикосновений — только молчаливая забота. И я позволяла ей быть. Позволяла себе отдыхать.

А затем снова тьма — глубокая, мягкая, с налётом лихорадки и тишины.