Докторша||Сволочи

– Чего такая хмурая, Анна Юрьевна? – лениво осведомился Александр Сергеевич, в который раз пересчитывая медикаменты. Казалось, он всерьёз рассчитывал, что те вдруг проявят инициативу и начнут размножаться. 

Аня метнула в него взгляд из разряда «вот бы ты сейчас таблеткой подавился», но вслух, конечно, ничего не сказала. Она вообще старалась держать лицо и делать вид, что её не касается весь этот балаган с загадками, мутками и полуночными плясками с бубном. Но незадача – губы надулись сами собой, а брови нахмурились так, будто кто-то задолжал ей как минимум душу. 

– Александр Сергеевич, вы мне доверяете? – прямо спросила она, усаживаясь на край кушетки. 

Край, между прочим, всё ещё был занят вчерашним «счастливчиком», который всю ночь дёргался, как выброшенная на сушу рыбка, явно пребывая в глубоком экзистенциальном кризисе. 

Мужчина отложил коробку с таблетками, лениво потянулся и криво ухмыльнулся: 

– Я вас знаю от силы день. Как думаете, должен? 

– Ну… – Аня замялась, но не сдалась. – А если я буду полезна? 

Александр Сергеевич прищурился и смерил её оценивающим взглядом, точно торговец на рынке, приценивающийся к товару: «Скоропортящаяся? Или ещё годится?» Затем, медленно расплываясь в коварной ухмылке, выдал: 

– Полезная штука – это молоток. Его берёшь, им работаешь, потом кладёшь на место. А вы, Анна Юрьевна, не молоток. Вы, скорее, бомба замедленного действия. Никто не знает, когда рванёте, но ощущение, что скоро. 

– Какой утончённый комплимент, – пробурчала она, скрестив руки на груди. 

– Да всегда рад, – хмыкнул он, снова утонув в своих бесконечных подсчётах, словно аптекарь при казначее. 

Аня тяжело вздохнула. Ну конечно, никто ей ничего толком не скажет. Зато подозревают в стихийном бедствии.

Лучший способ не сойти с ума в этом месте – это быть слегка чокнутой с самого начала.

Аня закатила глаза. Ну конечно, и тут из неё сделали головную боль. Но сдаваться? Ага, щас. Держи карман шире.

– А вы как сюда попали? Решили отдать долг Родине? – Аня болтала ногами, сидя на краю кушетки, будто девочка на качелях, даже не подозревая, какую бурю сейчас поднимет своим невинным вопросом. Потому что, бедная, она и представить себе не могла, что сейчас тонким голоском аккуратно распечатывает ящик Пандоры. И не просто открывает, а прямо с ноги выбивает крышку. 

– В гробу я эту Родину видал, – отрезал мужчина так резко, что по спине девушки пробежал неприятный холодок. 

– Что? Но как же... – она растерялась, но закончить вопрос так и не успела. 

Кушетка дернулась – резко, словно вздрогнула сама, не выдержав паузы. Аню качнуло, и прежде чем она успела ухватиться Всё произошло за долю секунды: её буквально смахнуло с кушетки, и она, нелепо взмахнув руками, с глухим стуком впечаталась коленями в пол. Она вскинула руки в попытке сохранить остатки достоинства, но шлёп – и конец балета.

Оказалось, их «счастливчик» выбрал просто восхитительный момент, чтобы очнуться – и очнулся он, мягко говоря, эффектно. Кричал так, будто его разом пытались призвать к ответу за все земные грехи, а руки и ноги размахивал в разные стороны, словно пытался одновременно улететь и отмахаться от невидимых врагов. 

– Твою ж... – только и успел выдать Александр Сергеевич, прежде чем кинулся к буйному пациенту, пытаясь его удержать. 

Аня тем временем поднялась с пола, отряхивая одежду и с убийственным выражением лица глядя на пациента. 

– Нет, ну спасибо, конечно! – возмущённо фыркнула она, потирая ушибленное колено. 

Мальчишка продолжал орать, метаться, и вообще вести себя так, словно вот-вот начнёт метать молнии. Александр Сергеевич, уже явно сожалея, что взялся за это, пытался его прижать к кровати. 

– Анна Юрьевна, если вам так не терпится быть полезной, то будьте добры, шприц мне подайте! – шикнул он, изо всех сил удерживая буйного. 

– Секунду! – Аня молниеносно схватила нужный шприц и, не теряя времени, аккуратно, но уверенно ввела препарат в вену разошедшегося пациента. Обычное успокоительное – если бы не его буйный нрав, можно было бы и таблеткой обойтись, но увы, обстоятельства требовали оперативных мер. 

Прошла не то минута, не то вечность – Аня уже и счёт потеряла, стоя над этим бедолагой, который только что чуть ли не к стенке лез от собственного кошмара. Дышать стал потише, руки больше не дёргались, да и взгляд вроде перестал метаться, как мышь под веником. Ну, хвала Господу и санитарной логике, подумала Аня, и, как любая нормальная медсестра, которой с детства внушали: «Температура – всему голова», – тянет руку к лбу пациента.

– Ну, слава Богу, – пробормотала она под нос, перекрестилась машинально, будто сама не заметив, – отходит, живой.

Мол, может у него не психоз, а просто перегрелся, бедолага. Мало ли, вдруг солнечный удар – через стены пробрался, а мы тут его на уколы списываем.

Вот только добра, как говорится, на всякую душу не напасёшься. Благодарности ждать не пришлось. Наоборот – получила, как в народе говорят, «не по заслугам, а по зубам».

Стоило только её пальцам лба коснуться – как он, словно оживший леший, сцапал её запястье зубами. Словно не человек перед ней, а пёс цепной, с голодухи сорвавшийся.

– Ах ты ж… мать твою за ногу! – Аня ойкнула так, что у медпункта едва окна не задрожали. Скривилась, дёрнулась, попыталась высвободиться – фиг там. Держит. Как бульдог, которому шепнули, что это его последняя кость в жизни.

И вот тут на сцену, как истинный герой рабочего класса, выдвинулся Александр Сергеевич – человек, в лице которого навсегда поселилась хроническая суббота, похмелье и подозрение ко всем, кто моложе сорока.

Без лишней суеты, без "разрешите-извините", подошёл, замахнулся, и как хряпнет!

Шлёп! – звук такой, что будто в блиндаже снаряд лёг. Парень дернулся, рот разжал, глаза вылупил, словно его не по щеке, а по душе ударили.

– Ты что, заразный, что ли? – буркнул Александр Сергеевич с таким видом, будто сейчас полезет за ладаном и серебряным крестом. 

Аня, потирая руку, на пациента зыркнула так, что у любого нормального человека сапоги сами бы построились в угол. Запястье горело, но сдержалась – не в первый раз, не в последний.

– Вот скажи мне, свет ты мой ясный, – фыркнула она, – ты кого кусаешь? Я тебе, между прочим, лоб щупаю, не шкуру снимаю. А ты – цап.

Парень отвернулся к стене. Мол, обидели его, несчастного, и голосом даже не подавал, только губы сжал, как будто боялся, что снова что-нибудь ляпнет – и опять по заслугам прилетит.

– Лежит, как невинность в платочке. – Аня смерила его ещё раз, пошла к тумбочке. – Сказано ж: «Не плюй в колодец – пригодится воды напиться». А ты не плюнул, ты в него насрал, извиняюсь.

Парень что-то пробормотал – вроде «мама» или «карма» – и отвернулся к стене с видом великомученика, у которого отобрали последнюю печеньку.

Александр Сергеевич тем временем вздохнул, будто груз снарядов с плеч сбросил.

– Анна Юрьевна, вы простите его. У нас таких с фронта тоже привозили. Кто снаряда боится, кто солнца, а кто людей кусает. Нерв расшатанный, душа в дырах. Всюду страх да мрак.

Аня кивнула, лицо её помягчело, но в голосе всё ещё звенела сталь:

– Подлость или нет – всё одно. Будет ещё раз – и не пощёчину получит, а клизму на пол-литра. С уксусом. Народное средство, между прочим.

Аня тяжело опустилась на табурет у окна, тот самый, на котором только что сидел Александр Сергеевич. Спина ныла, голова гудела, запястье жгло – всё в ней сейчас кричало о том, что организм устал, выжат до последней капли, как мокрая тряпка после стирки в ледяной воде.

Только сейчас до неё дошло по-настоящему: если бы не Александр Сергеевич – всё, кранты. Тот парень, кусачий, как бешеная собака, чуть ей руку не отгрыз, и она бы одна с этим не совладала, будь хоть трижды медсестра, хоть пять раз железобетонная.

Адреналин утихал, как весенний паводок, оставляя после себя только ломоту да звенящую слабость. Запястье жгло огнём – из укуса медленно сочилась кровь, густая и тёмная. Аня зашипела, зажав рану ладонью.

– Вот тебе и пациентик... – проворчала она сквозь зубы. — Говорила мне бабушка: "Иди в библиотекари, книжки выдай — тебя там максимум шпагатом по щиколотке заденут..."

Коленки вроде целы, но грохнулась она знатно – будто мешок картошки с телеги спихнули. Синяки будут такие, что мальчишки обзавидуются.

– Анна Юрьевна, руку дайте, – донёсся до неё спокойный голос. 

Она подняла взгляд и увидела Александра Сергеевича, который уже стоял рядом, держа в одной руке бутылку спирта, а в другой – ватку. 

– Это обязательно? – скептически протянула Аня, невольно сжимаясь. 

– Ну, можете подождать, пока загноится, мне не жалко, – невозмутимо пожал плечами мужчина. – Я человек терпеливый, мне не к спеху.

Аня сердито фыркнула, но руку протянула. Хотела было надеяться на заботливое прикосновение – ага, размечталась. Александр Сергеевич, не моргнув, как ливанёт спиртом – так что Аня аж взвизгнула сквозь зубы, точно кошку в ведро уронили.

– Можно было и понежнее, ‐ проворчала Аня, неодобрительно косясь на врача. 

Александр Сергеевич лениво закрыл бутылку со спиртом и не спеша убрал мусор. 

– Может, ещё подуть? – с ухмылкой поинтересовался он. 

Аня фыркнула, но промолчала, только демонстративно отвернулась, делая вид, что рассматривает стены. 

– Ты мне ещё сахарком посыпь, – буркнула она себе под нос, но, конечно, достаточно громко, чтобы он услышал. 

Александр Сергеевич хмыкнул, скрестив руки на груди. 

– Надо было вас раньше предупредить, что у нас тут не санаторий.

Дальше день тянулся медленно, как патока, и был примерно таким же липким и раздражающим. Медпункт в лагере напоминал забытый богом уголок, куда забредали лишь по острой необходимости. Впрочем, острая необходимость тут случалась часто – кто-то набивал шишки на строевой, кто-то резался при нарезке картошки, кто-то просто умел попадать в неприятности с удивительной регулярностью. 

Аня привыкла к этому ритму. Гудела голова – выпей таблетку, поцарапался – вот тебе бинт, сломал что-то – иди к врачу повыше рангом – Александру Сергеевичу. Простая механика, отточенная до автоматизма. Её собственное присутствие тут казалось ей временным, будто вот-вот кто-то щёлкнет пальцами, и она вернётся в свою прежнюю жизнь, где не было ни грязных сапог у койки, ни запаха спирта, ни бесконечного «Анна Юрьевна» в голосах разных мальчишек. 

Но этот день не спешил её отпускать. 

Она как раз подумывала, не выскользнуть ли на пару минут на воздух – просто вдохнуть что-то, кроме лекарств и пыли, – когда дверь распахнулась с грохотом, словно кто-то решил снести её с петель. 

На пороге стоял дядь Паша, держась за плечи сразу двоих. 

– Принимайте! – буркнул он, толкая парней внутрь. 

Первый был ей не знаком – худой, в растянутой гимнастёрке, с рассечённой губой и уже начавшим темнеть синяком под глазом. Второй… ну, второго она знала. 

Константин Чернов, в узких кругах просто Кот, выглядел так, будто кто-то любовно приласкал его кулаком, но, в отличие от своего напарника по несчастью, держался уверенно. Если не сказать — нагло. 

– Снова ты, – с усталой неизбежностью произнесла Аня, опуская руки на бёдра. 

– Анна Юрьевна, вам тоже приятно меня видеть? – в голосе его сквозила та самая нотка – чуть насмешливая, чуть вызывающая, и, что самое обидное, абсолютно искренняя. 

Она вздохнула. 

– Что на этот раз? 

– Искусство, – Кот изобразил скорбную мину. – Решили с товарищем приобщиться к прекрасному, но, видимо, оно нас не приняло. 

Аня скептически прищурилась, глядя на его «прекрасное» лицо. 

– Так, садитесь оба. 

Паша хмыкнул, но не остался. Он знал, что в таких случаях лучше не задерживаться – по крайней мере, пока кто-нибудь снова не попытается кого-нибудь задушить. 

Когда дверь за ним закрылась, Аня взяла чистую тряпку, смочила её в воде и подошла к первому парню. 

– Давай сюда, – мягко сказала она, жестом показывая на его подбородок. 

Тот послушно наклонился, не глядя ей в глаза. 

Работая руками, она привычно отвлеклась, стараясь не думать о том, кто сидит в двух шагах. Но, конечно, Кот долго молчать не мог. 

– Анна Юрьевна, а вы всегда так суровы с пациентами? 

– Если они сами лезут под кулаки – то да. 

– А если не сами? 

Она повернулась, глядя на него пристально. 

– То и тогда тоже. 

Константин ухмыльнулся, но в глазах его промелькнул интерес. 

– Вам вообще кто-нибудь нравится, Анна Юрьевна? 

Она напряглась. 

– В каком смысле? 

– В прямом. Кто-то, кому вы улыбаетесь не из вежливости, а потому что хотите? 

Аня хотела бы сказать, что этот разговор неуместен, но поймала себя на мысли, что давно никто не задавал ей подобных вопросов. 

– Это не ваше дело, Чернов. – наконец ответила она, возвращаясь к ране парня. 

– А если бы было? 

– Но ведь не так. 

Кот чуть приподнял брови, но спорить не стал. 

Когда с первым пациентом было покончено, Аня обернулась к Константину. 

– Теперь ты. 

Он неохотно подался вперёд, но позволил ей очистить ссадину на скуле. 

– Сидите ровно, Чернов, — сказала она, доставая аптечку. 

– А может я вас боюсь? 

– Потерпите. 

Кот усмехнулся, но подчинился. 

Она аккуратно приложила к его скуле ватку со спиртом. Он едва заметно вздрогнул, но не отстранился. 

– Вам, Анна Юрьевна, идёт забота, ‐ проговорил он чуть тише обычного, но всё же достаточно отчётливо. 

Она замерла на секунду, но, вместо ответа, просто прижала ватку чуть крепче. 

Кот дёрнулся. 

– Вы ещё и мстительная, оказывается… 

– Теперь знаете, – с невинной улыбкой ответила она, откладывая бинты. 

Он усмехнулся, но ничего не сказал. 

Аня перевела взгляд на второго пострадавшего и только теперь заметила, что тот с самого начала молчит, настороженно следя за их разговором. 

– А ты чего сидишь как на расстреле? – обратилась она к нему. 

Тот напрягся, но ничего не ответил. 

– Его язык в бою потеряли, – вставил своих пять копеек Кот. 

– Ещё слово, и ты кое-что потеряешь  – мрачно бросил парнишка. 

Аня приподняла бровь. 

– Вы же вроде товарищи, нет?

– Да какие там товарищи, – махнул рукой Кот, – так, случайно рядом оказались. 

– Это как? 

– Ну, он оказался рядом с моим кулаком, а я – с его. 

Аня скептически покачала головой и достала ещё одну ватку. 

– Драться из-за чего-то стоящего или просто по глупости? 

– Это как посмотреть, – уклончиво ответил Кот. 

Аня с подозрением на него посмотрела, но расспрашивать не стала. 

Она привыкла к мальчишеским дракам. Да и в конце концов, если они хотят что-то скрывать, пусть. Главное, чтобы не приходили к ней после этого каждый день с новыми разбитыми лицами. 

– Всё. Вы оба свободны. 

– А если мне понравилось? 

– Тогда идите ударьтесь головой об стену, – невозмутимо ответила она.

Кот хохотнул, но согласился, поправляя верхнею одежду. Оба парня встали и молча направились к выходу. 

– Константин, – позвала она уже у двери. 

Кот обернулся. 

– Если ещё раз окажетесь рядом с кулаком, попробуйте встать с другой стороны. 

Он усмехнулся, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем обычно. 

– Учту, Анна Юрьевна. Учту.

Аня спокойно вернулась к работе, негромко напевая знакомую мелодию, когда вдруг рядом раздался голос – слишком близко, слишком внезапно. Она вздрогнула так, что едва не перевернула стопку документов, а ручка выскользнула из пальцев и покатилась по столу. 

– Знакомы? – без лишних предисловий поинтересовался Александр Сергеевич, бесцеремонно усевшись на край её стола. 

Аня досадливо вздохнула. Ну вот, опять этот взгляд – цепкий, испытующий, из той категории, после которой начинаются вопросы, на которые она, возможно, даже не хочет знать ответы. 

– С кем? – вскинула брови девушка. 

Наставник, как водится, любил вести беседы в своём уникальном стиле: начинать с середины, требовать ответа на вопрос, смысл которого откроется только после получасового допроса. 

– С Черновым, – чуть кивнул он. – Он вам не хамил.

Аня на секунду задумалась. Хамил ли? Да вроде нет. 

– Он вроде бы не буйный, – пожала она плечами. 

Она действительно не видела в нём ничего особо пугающего. Ну да, парень был не образцом дисциплины, но и не похож на чудовище из страшных историй. На улице она бы его точно не выделила среди других – не та порода, не та аура угрозы. Да и вообще, если уж на чистоту, его близкий круг был единственным, с кем можно было худо-бедно разговаривать без ощущения, что тебя сейчас порежут ради спортивного интереса. 

Наставник хмыкнул. 

– Он чуть инструктора не заколол, – будничным тоном сообщил он, будто речь шла не о покушении на убийство, а о каком-то бытовом инциденте вроде пролитого кофе. – Да и мне уже успел угрожать. 

Аня моргнула. Ну, теперь картина становилась чуть более насыщенной. 

– И вы решили, что со мной он ведёт себя иначе, потому что мы знакомы? – уточнила она, скрестив руки на груди. – Уверяю вас, я его в жизни не видела. 

– Я думаю, что причина гораздо проще, – наставник откинулся назад, с лёгким удовлетворением наблюдая за её реакцией. – Вы женщина. И ваши слова только подтвердили мою догадку. 

Аня прищурилась. 

– Это, простите, что сейчас было? 

– Это был суровый, хоть и не слишком приятный, факт, Анна Юрьевна, – наставник улыбнулся так, что хотелось его стукнуть. 

– И что значит этот "факт"? – склонила голову она. – Если вы вдруг забыли, в нормальном обществе не принято грубить женщинам. 

Александр Сергеевич усмехнулся так, словно она только что заявила, что на небе живут добрые единороги. 

– Ключевое слово – «нормальном», — заметил он. – У таких, как Чернов, нет ни норм, ни приличий, ни стыда перед тем, «что люди скажут». Они по жизни… м-м… как бы помягче… сволочи. И живут по своим законам. 

Аня фыркнула, закатив глаза. 

– Вы уже не первый, кто мне это говорит, и, судя по всему, не первый, кто не утруждает себя объяснениями, в чём именно их сволочность и какие у них там «понятия». 

Наставник потер переносицу с таким видом, будто сил и терпения у него осталось на один глубокий вдох – и всё. 

– А вам и не нужно знать, – бросил он через плечо, поднимаясь. – Просто не делайте глупостей, Анна Юрьевна. И самое главное – не вздумайте их жалеть. 

Аня задумчиво сжала пальцы в кулак. Жалеть? Вот уж нет. Она просто хотела понять, почему вокруг них столько ненависти. И кто тут на самом деле чудовище.

– А вот это, Александр Сергеевич, я как-нибудь решу без вашей подсказки, – отрезала Аня, голос её звякнул, как сломанный термометр – холодно, резко, с металлическим привкусом. 
 
Стул взвизгнул по полу, будто и он не ожидал такой прыти, и чуть не рухнул, когда она резко встала. 
 
– Спокойной ночи. – Выдохнула коротко, будто точку поставила в тяжёлом предложении. 
 
Она не стала ждать ни оправданий, ни снисходительного вздоха, ни его вечного «Аня, вы не понимаете…». Просто сдёрнула халат с плеч, как кожу, которую больше не хотелось носить, и вышла, будто сбегала не с дежурства, а из дурдома. 

На улице темнело. Осень, по версии календаря, должна была уже настать, но погода, как и вся эта жизнь вокруг, имела собственное мнение. Небо нависло хмурое, ветер нагло лез под воротник, щипал за плечи, будто проверяя на прочность. Воздух был сер, как больничная простыня после смены. 
 
Аня шагала быстро, будто надеялась убежать от разговора. Но мысли, как назло, бежали быстрее. 
 
Холод пробрался под одежду, и тут же – как по заказу – всплыл в голове голос деда.

Дед всегда говаривал: «Закаляйся, Анька! Я в первую мировую такие морозы хлебал, что не пулями, а стужей сражались. Люди от холода штабелями ложились».

Афанасий Степанович был человеком старой закалки, таких сейчас только в книжках и оставили. Строгий, как сержант на утреннем разводе, но добрый – аж до слёз в борще. Именно он вытянул её, когда жизнь рванула резким поворотом – таким, что держись не держись, всё равно вылетишь через лобовое. 
 
Баба Катя тогда уже почти не вставала. Болезнь съедала её медленно, как моль – любимое пальто. Именно дед забрал её, когда мать окончательно ушла в запой, а отца упекли за решётку. Впрочем, между прочим, сам же дед его туда и «упёк». Но это отдельная история, с закруткой не хуже сериала.
 
– Не место ему рядом с тобой, – сказал тогда и больше не возвращался к этому разговору. 
 
Аня усмехнулась краем губ. Дед был человеком простой логики: если ребёнок остался один – значит, надо быть и отцом, и матерью, и сантехником, и психологом. Ворчал, конечно. Божечки, как он ворчал! То не так руки помыла, то книжку не туда положила, то уши, оказывается, не промыты "с должным рвением". 
 
А потом – как будто ничего не было – ставил на стол поднос с пирожками. С капустой, с яблоком, а однажды вообще с гречкой и сосиской. Сказал: "Импровизация, внучка. Не зря ж я книжки твои читаю!"

Вот будь он жив – всё было бы по-другому. Не позволил бы он ей оказаться здесь, в этой глуши, среди мальчиков с лицами, на которых написано: «Тронь меня – и будет беда». Дед бы, как пить дать, отвоевал её у всей этой системы, грудью бы встал.
 
Но… дед ушёл. Почти сразу за бабкой. Не выдержал потери. Будто жить без неё – всё равно что дышать под водой. 
 
И осталась Аня одна. Совсем одна. 
 
Как в фильмах: сирота при живой памяти. Только без красивой музыки и титров в конце.

Слёзы катились медленно, нехотя, как весенний дождь по запотевшему стеклу электрички – те самые, старые, что знаешь в лицо. Знакомые, почти родные, будто старые соседи, которых не ждал, но всё равно пустил на порог. 
 
Мысли о прошлом, как обычно, ничем хорошим не кончались. Сначала – тепло, как от бабушкиного платка, потом – холодный удар под дых: все ушли, всё ушло, осталась только она. И то – как тень на стене. 
 
Добрые лица из памяти, дедов голос, бабкино "Анечка, поешь" – всё это оборачивалось пустотой. Той самой, густой, как кисель из школьной столовки, только без сахара и смысла. 
 
Аня уже давно смирилась. Одинокая, как последняя ложка варенья в банке – вроде есть, а вроде и не радует. Была одна, есть одна, будет одна. Умрёт, скорее всего, тоже одна – в лучших традициях провинциальной трагедии. Без фанфар, без свечей, без драматической музыки на заднем плане. 
 
Так – ушла и ушла. Тихо. Как старая сноска в чужом курсовике: вроде и важная, а вроде и нет. 
 
Смерть… О да, смерть ходила за ней, как старая подруга с обидой. Не то чтобы злая, просто терпеливо ждала. Без театра, без венков. Ни тебе яда в бокале, ни рокового падения в обрыв. Так… оступилась на льду, случайная пуля, заражённый шприц. 
 
Подумаешь, девчонка с медпункта решила Родину спасать. Не герой, не драма. Работа – бумажка – подпись – к стенке. Тра-та-та. 
 
И всё. Ни слёз, ни гроба, ни "какая была хорошая". В лучшем случае – строчка в отчёте и махнувшее рукой командование: «Потери, мол, неизбежны». 
 
И не будет больше Анечки Пановой. Ни её тихих песен под нос, ни запаха дедовых пирожков, ни фирменного «я сама, поняли?» – только пыль на ботинках, имя в списке и тишина. 
 
Глухая, как подвал. Плотная, как вата в ушах. Тишина, в которой никто и не вспомнит, что когда-то здесь жила девочка с глазами, в которых была вся жизнь, да так и не пригодилась.

От вязких, тоскливых мыслей Аню выдернул странный, словно чужой, звук. Будто кто-то тихо, очень тихо шевельнулся в темноте – не дыша, не шурша, а просто… был. Как присутствие, которое не видно, но чувствуешь каждой клеточкой. 

Панова вздрогнула и застыла, как будто вкопанная, рука всё ещё прижата к щеке, будто застывшая в моменте между прошлым и настоящим. Сердце вдруг ухнуло вниз, а потом со всего размаху – бух-бух-бух – в грудь, как пьяный сосед в дверь: громко, бесцеремонно и совсем не к месту. То ли от страха, то ли от того, что реальность, оказывается, никуда не делась – просто ждала за углом. 

Она медленно повернула голову, стараясь не дышать громко. Вокруг – никого. Пусто, как в библиотеке в августе. Обычно в это время народ уже обжёвывал кашу в столовой, делая вид, что ест с аппетитом, а не по приказу. Вечером тут всегда было тихо, даже чересчур – будто весь лагерь приказывал себе замереть: мол, шаг влево, шаг вправо – и всё, расстрел глазами Антона Вячеславовича. 

Но звук... был. Явно был. Не мерещится же. Или всё-таки?.. 

– Что за чёрт... – выдохнула она почти беззвучно. Голос сорвался, будто не хотел иметь с происходящим ничего общего. 

Несмотря на дрожь в коленях – такую, что хоть пляши чечётку – Аня попятилась к знакомой стене домика. Теплоты от неё не было, конечно, но вот ощущение, что за спиной что-то есть, хоть дерево, хоть фанера, – уже грело лучше любой куртки. Иллюзия безопасности. Самообман – тоже форма защиты, между прочим. 

– Эй… тут кто-нибудь есть? – прошептала она, едва шевеля губами. Спрашивала не из любопытства, нет. Скорее – умоляла: пусть нет. Пусть это был ветер. Или, не знаю, сова с ожирением. Кто угодно, лишь бы не человек. Или, хуже того, нечто. 

Аня всегда считала себя не пугливой. Так, тревожной. Слегка. Ну ладно, временами шугалась от собственного отражения в витрине, но ведь кто сейчас не пугается? Главное – не показывать. Не признаваться. Признаться – значит расписаться: да, вот она я, Аня Панова, профессиональный трус. 

А сейчас... Сейчас коленки тряслись так, будто репетировали танец святого Витта. И это точно был не холод. Холод она знала. А это было другое. Холод внутренний. Страх. Настоящий. Живой. Тот самый, с которым не торгуешься.

Ноги будто приросли к земле, а сердце выбивало чечётку где-то в районе горла, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Аня всерьёз пожалела, что не дёрнула Александра Сергеевича за рукав с банальной просьбой – проводишь до домика? Но нет. Она же сильная, она же сама разберётся. 

А Сергеевич, как назло, обустроился в медпункте, будто на даче у тёти – уютно, с тапочками и запасами чая. Выйдет он оттуда, конечно, не раньше, чем выспится за всю смену. А Панова – стоит. Посреди тёмного лагеря. Под ледяным небом. Готовая, если что, отдать душу Богу. Или кому там сейчас дежурить по загробному – Люциферу, может? Тоже вариант. 

Минута. Вторая. Третья. Тишина. Ни одного звука, кроме собственного дыхания и грохота сердца. 

Аня выдохнула. В глазах – усталость, во лбу – морщина, в душе – раздражение. Закатила глаза, будто мать, уставшая от капризов детей, и пробормотала себе под нос: 

– Ну, блестяще. Обосраться из-за шороха. Позорище, а не медик. 

Она резко развернулась, щёлкнула пятками для порядка и зашагала к домику. Не как испуганная девочка – как женщина, у которой просто нет времени на фигню. Страх? Да отлипни ты уже. Иди своей дорогой. 

Но… боковым зрением она уловила движение. 
Канаты. Те самые, на которых днём мальчишки упражнялись под присмотром инструкторов, тихо покачивались. Сперва – мелочь, подумаешь, ветер шалит. Но потом взгляд выхватил силуэт. 

На перекладине кто-то был. Не просто сидел – возился. Дёргал, подкручивал, копался. Слишком целенаправленно для случайного прохожего. Он оглядывался быстро, как крыса в кладовке, унюхавшая опасность. И двигался… чересчур ловко. 

Это не прогулка. 
Это – что-то другое. 

Аня замерла. Сердце застыло вместе с ней. Один шаг назад. Мысль мелькнула чётко, как строчка из инструкции: Уйти. Тихо. Спокойно. Не привлекать внимания. Сообщить Антону Вячеславовичу. Пусть разбирается.

План был отличный. Почти блестящий. 
Вот только под ногой оказался проклятый камень. 

И в следующую секунду Панова с глухим, но выразительным «шлёп» оказалась на земле. 

Звук был… недвусмысленный. 
Силуэт наверху застыл. 
Повернулся. 

Медленно. Как в замедленном кадре. 

Аня лежала, не дыша, и чувствовала, как взгляд вонзается в неё острыми, как иглы, глазами. Безошибочно – он её увидел. 

Он спрыгнул.

И побежал.

Прямо на неё.