Докторша||Сволочи

Первым было желание – зажмуриться и убедить себя, что всё привиделось. Ну правда, ну не может же быть, чтобы это реально был кто-то, кто мчится за ней с таким энтузиазмом.

Вторым – чтобы из ниоткуда возник Антон Вячеславович, величественный и решительный, как герой из военной хроники, и, махнув рукой, расправился бы с нападающим. Ну или хотя бы отвлёк его.

Третье желание – элементарно: сесть и разрыдаться. Тихо. Жалобно. По-человечески.

Четвёртого желания не возникло.

Возникло только действие – пронзительное, как удар током: бежать. Бежать. Бежать.

И Аня побежала.

Сорвалась с холодной, грязной земли, как с катапульты. Не думала, как нелепо задралась юбка, как стегает её по ногам подол платья. Не думала вообще.

Сердце колотилось в груди так, будто вот-вот выломает рёбра и сбежит вперёд – без неё. За спиной всё ближе – тяжёлое дыхание, быстрые шаги. Кто-то гнался за ней не ради светской беседы. Скорее – наоборот.

Она увидела то, что никто не должен был видеть. А свидетелей, как известно, не любят. Свидетелей – убирают. Чисто и бесследно. Как пятно с белой скатерти.

Аня была к такой смерти не готова. Вообще-то, она только недавно морально смирилась с тем, что её расстреляют. И то – ушёл месяц на эту философию.

А теперь, извините, – убита маньяком? Без всяких торжеств и драмы? Увольте.

Несколько раз она падала, колени предательски подгибались, ссадины тут же заливались грязью и болью, но она вскакивала. Без паузы. Без жалоб.

Адреналин стал её вторым дыханием, а страх – двигателем внутреннего сгорания. Страх – липкий, до одури вязкий, такой, что невозможно было даже вскрикнуть. Она пыталась. Открывала рот, надеясь выдохнуть хоть один звук – хоть писк, хоть хрип, – но лёгкие будто заклинило.

Вместо голоса – пустота.

Поэтому она делала единственное, на что была способна: бежала.

И думала. О Боге.

Да, в Союзе, как говорил товарищ Сталин, его не было. Но ей – по большому счёту – уже всё равно. Она уже в списке на расстрел.

Что уж там: небеса, примите, если вы есть. Или хоть прикройте.

Дом. Домик. Почти у цели.

Вот он, родной. Ещё чуть-чуть...

И тут – резкий рывок. Кто-то вцепился в юбку, как будто хотел выдернуть её обратно в ад.

Материя жалобно треснула, заскрипела – но не остановила.

Ткань порвалась – и Аня вырвалась.

Она не обернулась.

Даже не замедлилась.

Только бы добежать. Только бы успеть.

И она успела.

Влетела в дом, как снаряд.

Дверь хлопнула так, что, казалось, не выживут – ни петли, ни сама изба.

Руки тряслись, пальцы не слушались – замок крутился, как пьяный, щеколда скакала, точно издевалась.

Аня металась у входа, будто не закрыться хотела, а зашпаклевать себя в стену.

Минуты текли вязко. Время разжижилось, как казённый кисель.

И только когда замок щёлкнул - ясно, резко, почти победно, – она осела.

Прямо у двери, по ней же и сползла – как капля дождя по оконцу.

Села, прижавшись лопатками к дереву, выдохнула рвано, шумно – как паровоз после крутого подъёма.

Глаза щипало – слёзы лезли, горячие, обидные.

Дышать было трудно, горло сжало, как после марша на полный противогаз.

И тут – взгляд наверх.

И обмерла.

За столом, скрестив руки на груди, сидел Антон Вячеславович.

Смотрел. Молча. С выражением лица, будто его одновременно смутил и отчёт по оружейному складу, и пятно на ковре.

В глазах читалась смесь непонимания, тревоги и священного ужаса – не от неё самой, а от её вида: раскрасневшейся, в слезах, с порванным платьем и пульсом, как у загнанного зайца.

– Антон Вячеславович... там... – хрипло начала она. Слова спотыкались друг о друга, как пьяные дембеля. Мысли носились по голове, будто их кто-то на пинках гнал.

Успокойся, – сказал он твёрдо, подошёл, протянул стакан воды.

Осторожно, аккуратно – как сапёр протягивает мину.

Аня воды не испугалась – хватанула обеими руками, как ребёнок конфету на Новый год. Пила жадно, шумно, почти вгрызаясь в стакан. Допила – и тут же схватилась за его запястья. Горячо, прочно – как человек, уцепившийся за жизнь.

– Я... шла... из медпункта... и слышу – шум. Странный. Ну, не как обычно. Подхожу... а у канатов – кто-то. Лазит. Крутит что-то. Нервный какой-то. И я сразу поняла – дело дрянь. Хотела тихонько уйти... не вышло. Споткнулась. Упала. Он увидел. Погнался.

Голос срывался, дыхание сбивалось, каждое слово – как прыжок с парашютом, без уверенности, что он раскроется.

Антон Вячеславович перевёл взгляд на разорванный подол. Моргнул. Лицо изменилось: щёки налились кровью, челюсть застыла, как будто готовилась к выстрелу. И вдруг рявкнул – коротко, зло:

– Найду. Пристрелю к чёртовой матери!

Хлоп – ружьё в руки. Ещё секунда – и будет мчаться мстить. Он уже шагнул к двери, будто собирался вершить справедливость в одиночку, без суда и следствия.

– Сколько их было?! – резко спросил он, не оборачиваясь.

Аня застыла. Потом в глазах мелькнуло понимание. И растерянность.

Он подумал, что её...

Что кто из мальчишек...

Что её обидели.

– Да нет же! – воскликнула она громко, почти в ответ на выстрел. – Да не это! Никто меня не трогал!

Почти возмущённо мотнула головой – как девчонка, которой подменили её любимую конфету.

– Он не успел! Просто бегал там, что-то делал у канатов, а когда увидел – кинулся за мной!

Антон Вячеславович застыл, как пробка в ледяной воде. Медленно, будто отгоняя прилив злости, опустился обратно на стул. Смотрел. Молча. В глазах – напряжённая тишина, как перед артобстрелом.

Молчание повисло тяжёлое, и только ружьё у него на коленях – как собака, готовая сорваться с цепи.

Но через пару секунд он поднялся. Спокойно. Точно принял решение.

– Сиди здесь. Я пойду посмотрю, кто у нас бессмертный.

И, не дожидаясь ни возражений, ни слёз, ни рассказов, вышел. Плотно запер за собой дверь.

Аня осталась одна – в доме, полном тишины и солёного воздуха. Только сердце стучало – так громко, что, казалось, его могли услышать даже снаружи.

Долго его не было. Часы тикали, как будто пересчитывали удары её сердца – громкие, неровные, один на два. А потом – щелчок замка, тяжёлый шаг, и вот он – на пороге.

Анну застал в нелепо торжественной позе: сидит за столом, ноги подобраны на стул, в руках – ложка с гречкой, рот полон, щёки – розовые от усилий. Поймали с поличным. Стоило заметить Вишневецкого – подскочила, будто её за руку на краже поймали, отряхнулась, рот вытерла тыльной стороной ладони – как партизанку на допросе.

– Ну как? Нашли? – спросила с надеждой, в которой дрожали и страх, и злость, и что-то ещё, непрошеное.

– Нет там никого. Всё облазили, – сапоги снял тяжело, как усталый медведь после танцев. – Видать, какой-то оболтус решил ужин прогулять, воздухом подышать.

– Но он бежал за мной! – взорвалась Аня, хлопнула ладонью по столу, как по тревожной кнопке.

– Что этот домик, что столовая – в одной стороне. Ты испугалась, и он в штаны наложил – вот и вся история, – уселся за стол, сказал твёрдо, отрезал, как портянку на фронте: без сантиментов. – Но ты молодец, что сразу сказала. Завтра проведём воспитательную беседу.

Аня смотрела на него сощуренно, упрямо. С подозрением.

Мальчишка, говорите? Да если тот, что гонялся, был мальчишкой, то и Вишневецкий – фея с балалайкой.

Фигура – взрослая, шаг тяжёлый, как у сапёра, и в глазах – не простое любопытство, а хищный прицел.

И юбку ей порвали не из вежливости. Хотели заткнуть. Навсегда.

– Но, Антон Вячеславович... – начала она, и в голосе дрожала не жалоба – упрёк.

– Всё в порядке. Никто тебя тут не тронет, – перебил мягко, почти ласково. И вздох в голосе – не от усталости, а как будто хотел заодно вздохнуть за неё. – Иди-ка спать, Аннушка. Утро вечера мудренее.

Он смотрел на неё неожиданно тепло.

Глаза – не комендантские, не начальственные, а... как у отца, уставшего защищать, но всё равно идущего в драку, если понадобится.

И даже голос стал тише, почти домашний – как будто опасался, что дунет – и она рассыплется.

Но Аня не рассыпалась. Она замкнулась – как сталь на морозе. Посмотрела на него не по-девичьи, не снизу вверх, а прямо – с обидой, с горечью. Как на человека, который должен был понять. И не понял.

А потом молча повернулась и ушла в свою комнату. Дверь за ней хлопнула с таким звуком, что даже лампа качнулась. Не «на прощание» – а на принцип.

Вишневецкий только тяжело вздохнул, пробурчал что-то про «трудного ребёнка» и, поёживаясь, как будто на него холодным ветром подуло, ушёл в свою комнату. Дверь захлопнулась без злобы – устало. Всё, день окончен. Разговоры – тоже.

Аня тем временем отыскала в шкафу большой эмалированный таз. Ведро, оставленное Антоном Вячеславовичем, с ещё тёплой водой стояло возле кровати. В баню с мальчишками она, понятно, не пойдёт – и не уговаривайте. Приходится обходиться тем, что есть. Спасибо и на этом. Что тазик дали, воду вскипятили – уже почти роскошь.

Разделась, быстро ополоснулась – подрагивая от холода, стиснув зубы. Вода пахла железом и чуть-чуть мылом, будто сама стеснялась своей скудности. Но Аня справилась, как всегда. Она вообще многое умела делать молча.

Затем вытащила из сумки небольшой флакончик – тёмное стекло, потёртая этикетка, а внутри – её маленький секрет: лавандовое масло. Капля - на раны, капля – на шею, на запястья, в волосы. Формально – антисептик, средство для успокоения. Но на самом деле – привычка, почти ритуал. Девичий парфюм в мире, где духи пахнут порохом и потом. В медсанбатах тоже так делали: капельку – в бинт, капельку – в воротник халата. Чтобы не забывать, что ты женщина. Что ты живая.

Аня понимала: здесь нечего ждать, не перед кем красоваться. Но рутина – эта тихая, женская, мирная рутина – спасала. Не давала превратиться в одну из этих: серых, сломанных, забывших своё имя. Она ещё помнила.

Окошко в её комнате было круглым, как иллюминатор. Аня с опаской посмотрела на него, потом потянулась и защёлкнула замок. Кто знает – вдруг захочет кто-то влезть? Кто-то – с руками, пахнущими страхом, с глазами, не помнящими лица. Кто-то, кто не простит, что она увидела. Кто-то, кто убьёт.

Долго не получалось заснуть. Лаванда не помогала. Но под одеялом, укрывшись с головой, в этой детской, почти глупой позе – Аня наконец-то провалилась в сон. Он был глубоким, тяжёлым, как спасение.

Она не услышала, как по стеклу тихо, почти ласково постучали. Не услышала, как покрутили ручку окна, пробуя – туго ли закрыто.

Не услышала. И, может быть, это её и спасло.

***

– Не пойду! – упрямо заявила Аня с набитым ртом.

С самого утра она не выходила из домика. Не потому, что не боялась... Хотя кого она обманывает? Она жуть как боялась теперь выходить на улицу. Завтрак пропустила – впрочем, и раньше воротила нос от той бурды, что здесь называли кашей. На работу тоже не пошла – и теперь с чистой совестью доедала обед Антона Вячеславовича, усевшись в его кресле как у себя дома – с ногами, нахально и без капли раскаяния.

– Как это - «не пойду», то? – Вишневецкий смотрел на неё с негодованием, но всё ещё без крика. – Я тебе уже десятый раз говорю: никто тебя не тронет!

– Вчера тронули! И платье порвали! – с вызовом напомнила она.

– Да зашью я это платье! - отмахнулся он. – Ты, главное, иди мальчишек лечи. Они к Саше уже не ходят – говорят, у Анны Юрьевны руки нежные, а у Александра Сергеевича – тяжёлая.

Он потянулся за компотом, так как весь суп и хлеб уже исчезли в недрах Пановой. Девушка даже не пыталась изображать вежливость – удобно устроилась, грея ноги на сиденье его кресла, будто так и надо.

– Мне эту «нежную руку» один из них чуть не откусил, – с притворной обидой показала она перевязанное бинтом запястье. А потом, не моргнув, той же рукой, без стыда и совести, перехватила у мужчины стакан компота, которого он успел глотнуть только раз.

– Ой, спасибо, я так наелась, – довольно протянула Аня, отхлебнув половину стакана и поставив его обратно на стол, будто только что одолжила, а не отобрала. Упустим тот неловкий момент, что разрешения у Антона Вячеславовича она так и не спросила.

– Я пойду полежу. Как говорил дед, чтобы жирок завязался, – с этими словами она сладко потянулась, будто действительно собиралась на послеобеденный сон.

И, не обращая внимания на тяжёлый взгляд начальника, поплелась обратно в свою «норку»... Но так и не дошла.

– Со мной пойдёшь, – остановил её голос Вишневецкого. – У парней сейчас занятия с инструкторами. Рядом постоишь.

Аня обернулась, нахмурилась и уже открыла рот для возражений, но тот взгляд – спокойный, твёрдый, почти отеческий – сбил весь её пыл. В нём не было угрозы, но и спора не допускалось.

Вот тогда Аня и вспомнила: у неё два варианта – либо лечить этих оболтусов, либо пулю в лоб. Так что уже через пару минут она стояла собранная. Как всегда – в платье, но Антон Вячеславович приятно удивил, выудив из сундука тёплое женское пальто.

– На, – буркнул он, протягивая вещь. – Вместе с продуктами сегодня привезли. Я попросил. А то ходишь, трясёшься, как банный лист. Не май месяц всё-таки.

– Спасибо... – тихо улыбнулась Аня, накидывая обновку. Пальто было простое, без изысков, но тёплое. В это время - особенно в условиях войны – даже такое было редкой удачей.

Дошли быстро. Аня всё время озиралась, стараясь держаться ближе к Антону Вячеславовичу – мало ли, вдруг предполагаемый убийца решит объявиться снова, да ещё и внезапно.

Мальчишки же вели себя спокойно, даже по-детски игриво: грубили инструкторам, отпускали шуточки, кто-то оттачивал приёмы ближнего боя.

– Одна рука бьёт, вторая – голову прикрывает! – подсказывал инструктор, наблюдая, как подростки лупят подвешенные мешки.

Одни лезли по канатам, другие дрались между собой, кто-то преодолевал полосу препятствий. Аня с подозрением покосилась на те самые канаты – слишком уж подозрительно она вчера возле них кого-то видела. Ой, неспроста...

Юные бойцы, завидев Аню, то и дело отвлекались от занятий, провожая её взглядами. За это тут же получали от инструкторов звонких затрещин. Впрочем, не только мальчишки заглядывались на молодую докторшу – и молодые наставники с трудом прятали интерес. Но, во-первых, им это было строго не положено. А во-вторых – на них уже смотрел Антон Вячеславович. А его взгляд умел охлаждать даже весеннюю кровь.

– Ну куда ж ты лезешь, а?! – взревел Антон Вячеславович, глядя, как тщедушный пацанёнок сдуру выскочил против громилы в три раза больше его самого. Один удар – и герой уже кувырком полетел в пыль, как мешок с мукой. Начальник чёртыхнулся и рванул к нему, забыв обо всём – включая Панову.

А Аня осталась одна. На растерзание волкам. Точнее, одному волку. Ему.

Он стоял, как и положено зверю, прислонившись к столбу – тяжело, лениво, уверенно. Глядел из-под опущенных бровей. Кот наблюдал – и в этом наблюдении чувствовалась почти ласка палача перед работой.

– Какие люди, Анна Юрьевна... – мурлыкнул он, как будто не на учениях, а в театре, под светом рампы.

Аня вздрогнула, сердце дёрнулось – и резким движением обернулась.

– Чего вам, Чернов? – сдержанно, по-деловому. Но в голосе – стужа. Почти фронтовая.

Кот прищурился, провёл по ней взглядом: неторопливо, с оценкой. Не пошло, не вульгарно – но так, что мороз пробирал. Потом отвёл глаза – вбок, в никуда.

– Да так, ничего, – произнёс он уже совсем другим голосом – глухим, почти серьёзным. – Просто странно, что снизошли к нам, простым смертным. А то уж решили, небось, что пачкаться об нас – не барское дело.

Он знал. Все знали, что Панова с утра ни ногой из домика. Что Александр Сергеевич сыпал проклятьями, как артиллерия по передовой, и парни устроили негласный бунт: пока докторша не вернётся – бойкот, и никаких анализов. Но Кота не интересовали причины фронтовые. Он искал причину человеческую.

Она не из их породы. Не из тех, кто рвёт, плюёт и пьёт как губка. В ней было что-то... не для их школы. Чистое. Не от мира сего. Оттого и бесила. И манила.

– Константин, я не совсем понимаю, что вы... – начала Аня, но договорить не успела.

Мешок, размахнувшись от удара, влетел ей прямо в плечо. Она пошатнулась, едва устояв на ногах, и стиснула ушибленное место. Больно. Не критично, но обидно. А вот виновник – Студер – лишь усмехнулся, даже не сделав попытки извиниться. Стоял, руки в боки, довольный, как кот у разбитого кувшина.

– Ай, Аннушка, не серчай, – протянул он, разглядывая её с ленцой. – Ты тут как солнечный лучик в кочегарке: на тебя глянешь – и вся дисциплина к чёрту летит. Сам мешок от зависти, наверное, тебя задел.

Он говорил спокойно, почти ласково, но от его слов тянуло сквозняком. Не то чтобы грубость – не то ядовитая усмешка, спрятанная за вежливым тоном. Взгляд – цепкий, наглый и слишком уж довольный собой.

Ане стало мерзко от его ухмылки. Мерзко – до дрожи в пальцах. Студер, не спеша, подошёл ближе, и Панова машинально отступила на шаг. Пахло от него потом, самодовольством и дешёвой бравадой.

– Вас не учили, что к старшим нужно обращаться на «вы»? – холодно произнесла она, подняв подбородок.

Для неё они все были щенками, едва вылезшими из детских штанов. Пусть разница в возрасте и не казалась большой, но она была их врачом. Тем, кто штопает, когда кишки наружу. Тем, кто ночью вскакивает по первому зову. И за это, чёрт возьми, полагалась хотя бы тень уважения.

– Анечка, любви, знаешь ли, все возрасты покорны, – растянул губы в ухмылке Студер, глядя на неё так, как смотришь на пирог, который не твой, но уж больно хочется укусить.

Эта улыбка исчезла с его лица быстрее, чем он успел договорить.

Кулак Чернова вошёл точно, без предупреждения – с такой злостью, что даже воздух на миг застыл. Аня резко отскочила, инстинктивно укрылась у того же столба, на который Кот ещё недавно лениво опирался.

Чернов же, не давая Студеру опомниться, врезал ему ещё раз. А потом схватил за грудки и сжал так, что у того затрещала пуговица на гимнастёрке.

– Ты чё, сука, берега попутал? – процедил он сквозь зубы.

Коту не нужно было вспоминать приказ начальства о том, что за Анну Юрьевну головы с плеч сносить будут без разговоров. Он бы и без приказа вмазал. Тут уже дело чести. И личной неприязни. Очень личной.

– Эй, Чернов! А ну слезь с него, быстро! – рявкнул инструктор. Кажется, Георгий Николаевич – здоровяк с лицом, обветренным до кирпичного цвета.

Он шагнул вперёд и разнял парней. Хотя слово «разнял» тут явно не подходило – Студер и так вяло отбрыкивался, больше для приличия. Чернов стоял как кремень, и только щёки у него налились кровью.

Инструктор не стал устраивать допросов – такие схватки среди молодых случались часто. И если не с переломами – то и разговор короткий. Он только схватил Студера за шиворот, дёрнул, как щенка, и отшвырнул обратно к мешкам.

– Ещё пересечёмся, – процедил Студер, бросив взгляд через плечо. Взглядом бы убил, но силы, увы, не хватало.

Аня наблюдала за этим без слов. Без страха. Такие сцены не пугали. Она уже поняла, где оказалась, и что тут законы – как в волчьей стае.

Бабушка в детстве приговаривала: «Мальчики за тебя ещё драться будут, внученька». Аня тогда краснела, пряталась за деда и хихикала, представляя, как два принца меряются шпагами.

Теперь вот увидела. Без шпаг, без шарма. И сказать честно – зрелище вышло не сказочное. Кулаки, грязь на воротнике и сжатые челюсти. В этом бою не было романтики – только злость, напряжённые мышцы и что-то, чего она не хотела называть.

Кот подошёл, не торопясь, и встал рядом. Плечо к плечу. Как ни в чём не бывало. Аня не шелохнулась – не было в ней ни страха, ни растерянности. В конце концов, честь её он только что отстоял. Почти по-рыцарски, если бы не разбитая губа у Студера.

– Спасибо, – сказала она тихо, едва повернув голову.

Кот взглянул краем глаза, губы дрогнули в лёгкой ухмылке.

– Да не за что.

– Как это «не за что»? – удивилась Аня. – Вы же за меня вступились.

– Не льстите себе, Анна Юрьевна, не за вас я это, – ответил он спокойно, почти лениво. Повернулся, заглянул ей в лицо – и без вызова, но прямо, как умеют только те, кто за спиной уже не одну драку оставил. – Вы, если бы не воротили нос, уже знали бы, что здесь не все уроды. У нас, знаете ли, тоже честь бывает. Иногда. А если кто пасть открывает шире, чем положено, – его надо ставить на место. Слов такие, как Студер, не понимают. А кулак – понимают сразу.

Аня нахмурилась. Чернов уже во второй раз бросает упрёк, будто она ими брезгует. Брезгует? Вот уж нет. Не с её-то душевным багажом, не с её-то детской мечтой быть полезной людям, пусть даже и не самым примерным. Она видела перед собой не преступников, не отбросов, не "отработанный материал", как говорил один особенно циничный врач в ординатуре. Она видела – детей. Сбившихся с дороги, потерявших ориентиры, но всё ещё способных хоть на что-то, кроме грубости. Ну, кроме Студера, конечно. Тот вызывал у неё стойкое отвращение – как насекомое, которое не жалко прихлопнуть тапком. Но остальные?

Да с чего он вообще это взял?

– А с чего такие доводы? Когда это я нос воротила от вас? – резко повернулась к нему, копируя его позу. Ни сантиметра назад. Если уж разговор – так на равных.

Кот не моргнул. Стоял, как памятник – живой, упрямый.

– А с того, что лечить нас отказываетесь. На завтрак к нам не пришли. С самого утра – ни слуху, ни духу. Как будто мы заразные. Или хуже. Как будто не стоим вашего времени, Анна Юрьевна.

Говорил спокойно, но в голосе звучал металл. Не агрессия, нет – горечь. Разочарование. Будто она лично плюнула ему в душу.

Аня почувствовала, как в груди что-то стукнуло – как в рельс. Вскипело. Почти захлебнулась негодованием.

– Да не брезгую я вами, Господи! – выпалила. Слово "Господи" вырвалось само, и она тут же сбавила голос, оглянулась. Мало ли, как тут реагируют на верующих. Ещё в стенгазете упомянут. – Я боюсь!

Последняя фраза выскочила прежде, чем включился фильтр. И как только прозвучала, Аня мысленно приложилась ладонью ко лбу. Ну, молодец, Панова. Блеснула. Давай, теперь скажи ему, что ночами спишь со свечами и дёргаешься от шорохов. Прекрасная стратегия выживания среди малолетних уголовников.

Кот удивлённо моргнул.

–,Меня? – спросил негромко. Почти растерянно.

Она молчала. Что-то в его голосе заставило её сжать губы и не отвечать сразу. Ни сарказма, ни насмешки. Даже не уязвлённой мужской бравады. Чистое, неприкрытое изумление.

Он качнул головой, хмыкнул с какой-то горькой, взрослой иронией – не по возрасту взрослой.

– А вы, значит, думали, мы тут звери, да? И что мы вас съедим с кашей по утрам? Или на кирпичи разберём? – усмехнулся он криво, чуть покачал головой и, оглядев её с ног до головы, процедил почти с разочарованием: – Понятно всё с вами, Анна Юрьевна...

Он уже сделал шаг к канатам, будто всё было сказано и расставлено по полочкам. Но тут её рука неожиданно вцепилась в его локоть. Схватила резко, почти судорожно, и дёрнула на себя.

– Да я не из-за этого не пришла на завтрак, – прошипела Аня, судорожно озираясь по сторонам. – И кого-кого, а тебя я точно не боюсь, Чернов.

Он обернулся с ироничным прищуром, не ответил, только поднял бровь. Скептически. Снисходительно. Словно хотел сказать: "Ага, расскажи это кому-нибудь другому". На лице мелькнуло что-то среднее между скепсисом и лёгким недоверием. Аня вздохнула. И, будто сбрасывая с себя защитную броню, призналась:

– Ладно. Немного боюсь... Но совсем чуть-чуть, честно. Просто... вас много, а я одна. Ну как тут не бояться, скажи мне?

Она говорила тихо, почти шёпотом, словно слова эти были не для его ушей, а просто нужно было их произнести, чтобы не задохнуться.

Чернов чуть склонил голову, и в глазах мелькнуло что-то человеческое. Не сочувствие – с ним тут дефицит. Но интерес. Внимание. Понимание, может, даже. Он уловил – не каприз, не отговорка. Там, под поверхностью, что-то настоящее. И нехорошее.

Он шагнул ближе, сокращая дистанцию. Аня невольно подалась назад. Всё-таки слишком близко. Но осталась на месте.

– Так если не меня боишься, то кого? Студера? Так я ему уже объяснил, что к чему. Не сунется больше.

– Да нет же... – Аня осеклась, закусила губу. Внутри всё скручивалось. Сказать? Не сказать? Но всё равно сказала. Голос её стал сдавленным, как если бы признание было вырвано клещами. – Вчера... на меня какой-то мужик напал.

Он замер. Улыбка слетела, как пыль с полки, и лицо его сделалось другим – жёстким, сосредоточенным.

– Где?

– Я с медпункта шла. Поздно уже было. И смотрю – стоит, – кивнула она в ту сторону. – Я сначала решила назад отойти, по-тихому. Но споткнулась, упала. Он подбежал. Я закричать не успела... Он за мной, вцепился и... платье порвал.

Слова застревали в горле, как гвозди. Её голос стал совсем тонким, на грани надлома.

– Где именно? – тихо спросил он. Голос стал жёстким, глухим, как у взрослых, которые слишком рано повзрослели. – Прямо покажи.

– Вон, где сейчас Тяпа стоит... – кивнула Аня.

Он посмотрел. Потом снова на неё. Долго. И как будто в этот момент она перестала быть просто "докторшей", "чужой", "не своей".

Кот тяжело выдохнул и оглянулся – в ту сторону, где, ничего не подозревая, крутился Тяпа. Вернулся взглядом к ней. Глаза его стали холодными и очень взрослыми. Слишком взрослыми для мальчишки, с которым, казалось бы, ещё в «Казаки-разбойники» играть.

– Лицо видели? Описать можете?

Аня мотнула головой.

– Темно было. Только глаза запомнила. Такие... как будто стеклянные. Ни капли живого. И... пахло от него странно. Спиртом, что ли...

Она вдруг осеклась и прикусила губу. Почему она всё это говорит ему? Но странное дело – в его глазах не было ни ухмылки, ни скуки, ни недоверия. Только странная, взрослая тишина. Он слушал. Просто слушал – и этого оказалось достаточно, чтобы страх на секунду отпустил.

– Вячеславовичу говорили? – лениво, почти вяло спросил Кот, рассеянно оглядывая канаты, будто считал узлы.

– Говорила, – кивнула она. – Сказал, мол, кто-то из ваших. Из своих. Только то не «из своих». Мужик был взрослый. Я из-за него не пришла на завтрак, а не из-за вашей шайки.

Аня перевела взгляд на Тяпу. Тот болтался на верхушке каната, как обезьяна на пальме, свесив ноги и лениво разглядывая горизонт. Именно там, где вчера стоял тот самый мужчина. И тут что-то блеснуло – металлическое, чужое, неправильное. Прямо возле бедра мальчишки, где переплетение каната делало петлю.

Слов Кота она уже не слышала. Всё внутри зазвенело, как струна. Сердце хлопнуло где-то в горле. Она рванула вперёд – мимо Кота, мимо Маэстро, мимо ошарашенного Георгия Николаевича, что стоял у шведской стенки и только начинал разлеплять рот.

– Тяпкин! Слезай оттуда! Сейчас же! – закричала Аня, размахивая руками, как будто от её жестов могло зависеть что-то большее, чем просто мальчишка на канате.

Тяпа приподнял брови, будто перед ним разыгрывалась не драма, а репетиция спектакля.

– Анна Юрьевна, вы чего, а?

– Ничего! Сказала – слезай! Быстро!

– Да ну вас. Тут такой вид... Все горы видно. Как на открытке...

Аня закусила губу. Как объяснить подростку, что ей не нравится, как блестит металл возле его ноги? Что внутри всё сжалось, как перед бедой? Что интуиция кричит, а разум задыхается? Она метнулась взглядом к Коту – тот уже стоял ближе. Маэстро тоже двинулся в их сторону.

– Мальчики, подсадите, – бросила она твёрдо, хотя руки дрожали.

Кот и Маэстро переглянулись – мгновением недоверия, потом – действия. Без слов. Один присел, второй подхватил её под локоть. Её бёдра опирались на их плечи, и на секунду она подумала, что дед бы её за такое ругал: «С ума сошла, баба, по мужикам лазишь». Но сейчас – не до приличий.

Аня ухватилась за канат - кожа мгновенно почувствовала шершавость и холод. В детстве она часто лазила по деревьям – от бабушки, от деда, от самой себя. И так же часто падала. И так же, как сейчас, упрямо лезла вверх, потому что что-то внутри подсказывало – надо.

– Эй, докторша, ты чего туда полезла-то? – наконец подал голос Георгий Николаевич, распахнув глаза так, будто впервые увидел женщину с руками.

Аня не ответила. Потому что уже видела. Яркий, до дрожи знакомый силуэт. Металл. Тёмный. Матовый. Как смерть.

Граната.

Старая, но боеспособная. Привязанная тонкой ниткой к канату – хлипкой, почти невидимой. Достаточно было одного неосторожного движения.

– Тяпкин. Не. Двигайся, – прошептала она. Голос хрипел, как в бреду.

– Ну вы, Анна Юрьевна, и могёте! – расхохотался Тяпа, не слыша в её голосе ужаса. Весело замахал руками, как будто изображал птичку.

Снизу кто-то прыснул. Кто-то захихикал. Пара голосов пробурчали, что «вот дурочка-то». Один даже громко фыркнул:

– Шутит, мол, тётя. С приветом.

Аня закусила губу до крови.

– ТЯПКИН, НЕ ДВИГАЙСЯ! ТУТ ГРАНАТА! – крикнула она с такой силой, что голос сорвался.

Он остановился – на миг. Но затем театрально приложил ладонь к сердцу, ухмыльнулся:

– Ну вы как скажете, Анна Юрьевна. Хоть стой, хоть падай...

И, будто в насмешку, откинул руку назад – прямо в узел каната.

Она задела нитку.

Мир замер. Сердце оборвалось.

Аня не думала. Только сказала одно, единственное:

– Падай, Тяпкин.

И резко толкнула его в грудь.

Он не ожидал. Руки нелепо взмахнули, тело качнулось и полетело вниз – спиной, стремительно, словно сломанная кукла. Аня отпрянула вбок, свалилась сама, скатываясь по канатам.

Глухой трах – два тела глухо ударились о землю. Ну, или точнее – Аня приложилась о Кота, что пытался её поймать. Боль разлилась от позвоночника до глаз.

И через долю секунды – взрыв.

Мир вздрогнул. Рёв, как у раскрывшейся пасти ада. Воздух сжал грудную клетку, как тиски. Пыль. Крик. Кто-то захрипел. Кто-то заорал.

Дети попадали в траву. Георгий Николаевич закрыл голову руками. Маэстро, не успев ничего сказать, рухнул животом вниз. Над головой пропищал осколок.

Аня лежала, не двигаясь. Кот под ней застонал. Сердце колотилось в ушах. Глаза её были закрыты, а дыхание – тяжёлым. Но в мыслях было лишь одно:

Она не слышала голос Тяпкина.