Докторша||Сволочи

Аня не успела понять, что произошло. Всё оборвалось, словно кто-то резко выключил свет и звук, оставив только гул в ушах и темноту под веками. Она пыталась приоткрыть глаза — без толку: веки налились свинцом и отказывались повиноваться. Руки и ноги тоже стали чужими — вялыми, тяжёлыми, будто их вытащили из проруби и забыли растереть.

Где-то рядом пробивался голос, хрипловатый, настойчивый.
— Аня… очнись… Аня…

Звуки искажались, ломались, будто Антон Вячеславович говорил через толщу воды. Она различала только обрывки, а каждое слово уходило вглубь, тонуло, как камень в колодце. Щёки обожгло лёгкое похлопывание, потом ещё одно — чуть крепче.

— Ну-ка, Панова, не вздумай помирать под руку, — услышала она сквозь вязкий туман.

Резкий запах ударил в нос. Нашатырь. Глаза зажглись слезами сами собой, а сразу за этим прилетела звонкая оплеуха. Не врачебная — человеческая, по-мужски, с душой кто-то из всей души хотел вернуть её на этот свет.

Аня дёрнулась, судорожно вдохнула. Мир вмиг окрасился красками: слишком яркими, слишком резкими. Она распахнула глаза, едва не захлебнувшись воздухом.

— Жить будет, — сухо бросил Александр Сергеевич, отбрасывая флакон. Голос — ровный, каменный, будто сообщал сводку о погоде. Но пальцы предательски дрожали. Он быстро оглянулся, будто проверял, не заметил ли кто эту слабость. Врачам, особенно на фронте, жалеть не полагалось.

Аня попыталась вымолвить что-то, но вместо слов вырвался сиплый кашель.
— Тя… — едва слышно.

Антон Вячеславович молча сунул ей флягу. Металлический привкус воды застрял на языке, будто она только что укусила ржавый гвоздь.

— Пей, не плюйся, — пробормотал он, и уголок губ дёрнулся, выдавая усталость.

— Тяпа… где? — наконец выдавила Аня, зажимая виски ладонями. Голова раскалывалась, внутри стоял непрекращающийся звон. Мир вокруг качался, как подвыпивший матрос на берегу.

Она пыталась сфокусироваться: лица рядом, суета, кто-то ругался шёпотом, кто-то перевязывал. Всё живое, шумное, настоящее. И среди этого — её панический вопрос, повисший в воздухе.

Антон Вячеславович и Александр Сергеевич переглянулись. Молчание длилось секунду, но для Ани оно растянулось в вечность.

— Ты сначала сама в себя приди, — хмуро сказал врач, но голос его звучал мягче, чем обычно.

Аня слабо покачала головой, не желая принимать этот ответ.

— Где он? — повторила она, уже твёрже, хоть и шепотом.

Аня оглянулась, и мир вокруг оказался словно просеян через дуршлаг: вещи, лица, мелкие детали — всё рассыпалось на отдельные куски, собирать которые оказалось лень и страшно одновременно. Осколки достали многих мальчишек — кто-то держал руку, залитую кровью, кто-то молчал, стиснув зубы до боли, кто-то, наоборот, всхлипывал, как будто возвращался к детству на глазах у всей роты. Бабай прихрамывал, отползая от канатов; он корчиво скривился так, будто танк ему только что прихлопнул ногу. Кот сидел, опершись на ладонь, лицо у него было белым, глаза мутные — спину зацепило серьёзно, и видно было, что он сейчас будет жаловаться долго и обо всём по порядку. Впрочем, неудивительно: Аня грохнулась на него с высоты так, что любой другой бы уже в лепёшку превратился. Маэстро прижал руки к окровавленным ушам и жался к дереву, как к спасительному столбу — музыка у него, кажется, сейчас была только в голове и очень далеко.

И вот Тяпкин.

— Здесь я, — прошипело сбоку, тихо, но с такой уверенностью, будто это не шёпот, а флажок над окопом.

Аня вздрогнула — от неожиданности и облегчения. Он лежал на носилке в нескольких шагах, ухмыляясь во все тридцать два — ну, тридцать один с половиной, если быть честной. Зуб у него был сколот, то ли сегодня, то ли после какого-нибудь прежнего приключения; характер у него, похоже, тоже был сколот, но всё ещё держался.

Нога и рука аккуратно перебинтованы, щёка царапнута. Но главное живой. И этим правом он пользовался со смаком.

— Не боитесь, Анна Юрьевна, — проворчал он, — всего-то растяжение. — Взгляд у него был на удивление взрослым — тот самый, который мальчишки примеряют, когда впервые оказываются на волоске от смерти и внезапно понимают, что им это не нравится, но и не смертельно.

Аня тяжело выдохнула и, будто по привычке, медленно откинулась назад — прямо на колени Александра Сергеевича. Молча, без лишних церемоний. Как домой: не спрашивая разрешения.

— Ой, дураааак... — протянула она, прикрыв глаза. Слово вытекло из неё мягко, как сметана на горячую кашу — с облегчением и чуть-чуть издёвкой.

— Панова, ну ты не наглей, — усмехнулся Александр Сергеевич, не шевелясь — держать ногу в одной позе он умел годами. — Мне ещё других лечить. — Но он не стал отдергивать её как вещь; только пробурчал, глядя куда-то поверх голов: — Ну вы поглядите на неё. От работы филонит и других не даёт лечить!

Голос его остался строгим и насмешливым, но в нём что-то треснуло. Трещина, из которой вырывался запах человеческого. Может, это было усталость. Может, страх.

Аня фыркнула, но всё же поднялась и села, опершись спиной о пенёк. Дерево пахло гарью и сосной, и эта смесь почему-то казалась ей сейчас почти уютной — как запах кухни в доме деда, с запахом гари от пригорелых пирожков.

Сергеевич слегка кивнул — такой кивок, в котором и благодарность, и обещание, и вызов сразу — будто он проверял, что Панова хотя бы не упадёт с него снова, и рванул к другим, — деловой, суровый, свой в доску. Но Аня заметила: он был странный. Нет, не сломленный, просто не тот, что вчера. В его глазах мелькнула тревога.

Хотя не каждый день увидишь как рядом с детьми только что рванула граната. Не холостая. Настоящая. Кто-то там, на другом конце этого безумия, хотел, чтобы они умерли. Всерьёз.

— А чего это я дурак? — голос Тяпы выдернул её из вязких мыслей, как крючком из омутной воды.

Он лежал, уставившись в небо. Упрямо. С вызовом. С тем выражением, которое словно кричало: «Не смей меня жалеть. Особенно ты».

— А потому что, дорогой мой Тяпкин, — Аня с усилием приподняла бровь, и это движение почему-то оказалось тяжелее, чем все её падения за сегодня. — Сказано тебе было: "Не двигайся!" А ты что сделал?

На ругань сил не было. Совсем. Было только желание завернуться в одеяло из тишины и просидеть так минут тридцать… или лет тридцать.

— Так откуда я мог знать, что это граната? — искренне удивился он.

Аня медленно повернула голову и посмотрела на него так, будто взвешивала — убить сразу или всё же подождать до вечера.
— А слова: "ТУТ ГРАНАТА" ты, значит, воспринял как: "Вставай и пляши"?

Голос у неё был усталый, почти ленивый. Но за этой усталостью чувствовалась вся тяжесть последних минут. Не злость даже — горечь.

Тяпа замолчал. Глаза упрямо блеснули, но взгляд он опустил. И стало ясно: понял. Осознал. Был неправ. И хотя Аня не добивала его упрёками — ему это и не требовалось. Сам себя он уже мысленно оттаскал за уши так, как она бы не сумела.

Но радости от того, что они остались живы, Аня не чувствовала. Совсем. Ни крошки. Душа её была сейчас как фронтовая шинель: вымокшая, местами прожжённая, но всё ещё на ней, всё ещё греет — хотя бы из упрямства.

В голове крутилась только одна мысль. Она была права. Не сумасшедшая, не "переутомлённая барышня", как вчера снисходительно подумал Вячеславович, глядя на неё с тем ласковым выражением, будто она бредила от усталости. Нет. Не мальчишка бегал за ней ночью среди деревьев. Не детская шалость. Не самодеятельность. И уж точно не дурацкий переполох.

Мужик. Взрослый. С холодной рукой, которая не дрогнет. С глазами, в которых не отражается ничего, кроме задачи. Он смотрел на неё, как палач на жертву, и не пришёл той ночью, оставив за собой «подарок». Не цветы, не записку. А гранату. В детский лагерь.

Детям.

Тем, у кого уже и так половина жизней поломана пулей, голодом или сиротством. Тем, кто спит, словно на краю ямы.

Аня едва не закричала. Не от страха — от злости. От звериной, гулкой злости на того, кто решился. На взрослого человека, который когда-то, возможно, давал присягу, ел с чужой руки хлеб и называл себя солдатом. А теперь вот — заложил растяжку среди мальчишек. Словно заразу разбрасывал.

Месть? Но за что? За то, что они живы? За то, что дети?

Аня чувствовала, как в ней поднимается не крик, а рев лавины. Она знала, что если откроет рот — это сметёт всё вокруг.

И что теперь делать с этой правдой? Подойти к Вячеславовичу и сказать: «А я говорила»? Показать всем, что его вчерашняя уверенность, будто ей померещилось, — ничего не стоила? Нет. Это было бы слишком мелко для такого ужаса.

Он и сам понял. Она видела это. В его взгляде уже что-то переломилось, тяжёлое и неостановимое, как камни, катящиеся с горы.

Аня стояла, и в груди всё кипело. Не оттого, что ей повезло. Не оттого, что сама осталась цела. Оттого, что кому-то бы не повезло, если бы она не полезла, не заорала, не рванула вверх по этим чёртовым канатам, как проклятая

Она опустила взгляд на ладони. Кожа содрана в кровь, мелкие занозы впились в пальцы, руки перепачканы землёй и чужой кровью. Но всё равно полезла. Потому что нельзя было иначе. Потому что врач не спрашивает — «могу» или «не могу».

На щеке почувствовалась влага. Не слёзы — кровь. С ушей пошла тонкой дорожкой. И не у неё одной: Тяпа тоже сидел, скривившись, прижимал ладонями голову, морщась от звона.

Аня попробовала встать. Сначала ничего — потом ногу пронзила боль так, что в глазах потемнело. Она цокнула сквозь зубы: ну вот, колени ещё прежние царапины не отпустили, а уже новые в придачу. Стояла с трудом, чуть водило, но — стояла. Врач же. Раз врач, значит, надо. Надо помочь тем, кому хуже.

Она уже шагнула к детям, пытаясь разглядеть, у кого какие раны, когда прямо перед ней вырос Антон Вячеславович. Громадный, мрачный, словно вырос из земли. Загородил дорогу и неожиданно положил руки ей на плечи.

— Давай-ка, Анька, — сказал негромко, почти мягко. — Я тебя домой отведу, а?

Он даже попытался улыбнуться. Но улыбка вышла деревянная, натянутая — челюсти у него были сжаты, но он всё равно делает вид, что расслаблен.

— Да что вы, Антон Вячеславович, — фыркнула Аня и смахнула пыль с пальто. — Я в порядке.

— В порядке… — повторил он и положил ладонь ей на плечо уже серьёзнее. — Давай, пойдем. — Голос был другой — твёрдый, решительный. Как будто приказ.

Аня нахмурилась. Странный он был, этот Вишневецкий. Не поднимал взгляда, будто боялся встретиться с её глазами. А рука на плече сжалась крепче: не больно, но так, что уже не рыпнешься.

— Если вы забыли, я врач, — в упор сказала Аня, прищурившись. — А значит, обязана лечить этих детей.

Для пущего эффекта так и хотелось топнуть ногой, но ноги и так едва держали. Куда уж тут топать. Поэтому Панова решила убить взглядом. Взглядом, который, впрочем, на Антона Вячеславовича действовал, как на бронетранспортёр — красиво, но бесполезно.

— Анечка… — вдруг выдохнул он. Ласковое, непривычное «Анечка» резануло её сильнее, чем любая ругань. Он глянул куда-то вверх, словно искал ответ в сером небе, и тихо добавил: — Не надо оно тебе. Я по-хорошему прошу. Иди домой, поспи. И не думай об…

Аня, до этого пребывавшая в лёгком культурном шоке от «Анечки», резко выпрямилась. Ей надоело. Надоело не понимать, что происходит. Надоело, что её держат за спиной от чего-то важного.

Она шагнула в сторону — резко, решительно. Он успел схватить её за локоть, но поздно.

Аня уже видела.

На носилки укладывали два бездыханных тела.

Двое мальчишек, которых она ещё утром видела за завтраком. Смеялись, тянули хлеб друг у друга из миски, спорили из-за какого-то пустяка.

Первому было лет четырнадцать. Кудрявые рыжие волосы, лицо будто поцелованное солнцем — россыпь веснушек на щеках. Глаза ярко-зелёные, распахнутые — и в них застыло выражение шока, обиды и… удивления. Как будто он так и не понял, за что.

Второй был младше. Загорелый, с тёмными волосами. Его глаза были закрыты, будто кто-то постарался уберечь от зрелища мира, который оказался к нему слишком жесток.

Оба лежали в луже собственной крови. Их зацепило осколками. Одного — в сердце. Другого — в голову.

Аня вцепилась в локоть Вячеславовича, сама не заметив, как. Воздух стал густым, как грязь, его приходилось буквально продавливать грудью.

И тут она впервые ощутила: злость, боль, страх — всё это детский лепет по сравнению с тем холодом, который поднимался сейчас изнутри.

Холод понимания.

Панова застыла, будто её корни вросли в землю. В ушах всё ещё звенело, но теперь этот звон тонул в куда более оглушающей тишине. Двое мальчишек. Всего лишь дети. Ещё утром они жевали кашу, спорили о чём-то глупом, смеялись над чьей-то шуткой… и вот теперь — неподвижные тела, залитые собственной кровью. У кого-то сердце вырвало вместе с куском жизни, у кого-то голову пробило так, что не оставило ни шанса.

«Не может быть…» — мысль билась в голове, как птица о стекло. Но была. Слишком реальна.

Ноги предательски подкосились, и Аня наверняка рухнула бы прямо рядом с носилками, если бы чьи-то крепкие руки не подхватили её на лету. Антон Вячеславович прижал её к себе так словно хотел спрятать от того, что оставалось за его спиной.

Слёзы побежали сами собой. Лицо оставалось каменным, словно у гипсовой маски, но изнутри всё рвалось, бурлило, жгло. Панова прижала щеку к груди начальника, потому что смотреть туда, где ещё недавно были живые глаза, она просто не могла.

— Господи… — прошептала она, и голос дрожал, будто натянутая струна. — Разве так можно? Это же дети…

Лицо Вишневецкого оставалось непроницаемым. Его взгляд, твёрдый и холодный, скользнул в сторону, на секунду задержался на фигуре Александра Сергеевича, накрывающего мальчишек брезентом. Антон только сильнее прижал девушку к себе, опуская ладонь на её макушку.

— Идём домой, Аннушка, — тихо, но так, что спорить не оставалось сил.

Он кивнул кому-то из бойцов, мол, сейчас вернусь. А потом, не спрашивая согласия, подхватил Аню на руки. Для неё он в тот миг был словно стена, за которую можно было спрятаться. Её тело едва отзывалось на движения, словно стало чужим.

В домике он осторожно уложил её на кровать, укрыл одеялом, словно ребёнка. Она не сопротивлялась, просто повернулась на бок, свернувшись в позу эмбриона.

— Мне уйти надо, — неловко сказал Антон, и даже сам услышал, как слова звучат будто чужими. — Вернусь скоро. Ты тут отдыхай…

Он говорил с заминками, выбирал выражения, будто не знал, с какой стороны к ней подойти. Панова молчала. Она даже не повела плечом. Лишь смотрела в стену, и этот пустой взгляд пугал сильнее слёз.

Вишневецкий тяжело вздохнул, провёл ладонью по её спине. Голос стал мягким, но в нём звучала сталь:

— Смотри мне, Анька, без глупостей. Мне двоих хватило.

Он задержался в дверях, бросил последний взгляд на неподвижную фигуру девушки. Ему хотелось что-то добавить — утешить, пошутить, пообещать, что завтра всё будет лучше. Но завтра могло не быть, и он это знал.

Дверь захлопнулась.

И только тогда Аня позволила себе разломаться. Тело задрожало, дыхание сорвалось на всхлипы. Она плакала так, как давно не плакала: громко, рвано, с замираниями, когда не хватало воздуха. Она была врачом, и должна бы привыкнуть. Должна бы уметь. Но не умела. И привыкать не собиралась.

Потому что если привыкнешь — перестанешь быть человеком.

***

— И давно она такая? — голос дяди Паши выдернул Вишневецкого из тягучих мыслей.

Антон поднял голову и посмотрел туда же, куда и Паша. Впрочем, это было излишне: в лагере была всего одна женщина, и промахнуться было невозможно.

Анна сидела на табуретке чуть в стороне, ссутулившись, как будто плечи её придавило чем-то невидимым. Лицо — камень, без тени выражения. Взгляд прикован к мальчишкам, которые возились с оружием, учились разбирать и собирать автоматы. Рядом, как положено, дежурил Александр Сергеевич: врачебный надзор был необходим, слишком уж легко подростки умудрялись калечиться на ровном месте. У Сергеевича вид был собранный, уверенный, он следил, готовый вмешаться. А у Пановой — будто выключенный. Смотрит, но не видит.

— После взрыва такая, — устало произнёс Антон, сцепив пальцы в замок.

— Всё ещё? — брови дяди Паши поползли вверх. — Так две недели прошло уже.

Вишневецкий скосил на него взгляд, короткий, тяжёлый:

— Думаешь, четырнадцати дней хватит, чтобы выбросить из головы вид мёртвых детей?

Дядя Паша почесал затылок, хмыкнул.

— У них получилось же, — кивнул он на мальчишек. Те, смеясь и переговариваясь, перекидывались шутками, кто быстрее соберёт. Живые, шумные, ребяческие. Словно и не хоронили недавно своих товарищей. Словно никто рядом с ними не падал лицом в землю. Забыли? Или сделали вид, что забыли. А может, просто не захотели помнить.

Антон криво усмехнулся, но усмешка вышла горькая, безрадостная. Он замолчал на секунду, словно подбирал слова.

— Она не такая, как они, — произнёс наконец твёрдо. — И не такая, как мы.

Дядя Паша вскинул бровь, хотел что-то добавить, но передумал. Потому что в голосе Вишневецкого было что-то такое, что спорить не хотелось.

Тем временем Александр Сергеевич внимательно следил за парнями, время от времени что-то помечая в потрёпанном блокноте. Он, может, и не замечал, но губы его едва шевелились — будто проговаривал мысли вполголоса, чтобы не потерять нить.

Иногда взгляд сам собой скользил в сторону Пановы. Она сидела неподвижно, будто статуя, и даже ветер не решался тронуть её волосы.

— У Бондаренко растяжение, — вдруг сказал он, не поднимая головы. — Вечером перевязку нужно будет поменять.

Ответа не последовало. Он обернулся — Аня всё так же сидела, глядя куда-то мимо ребят. Пустой взгляд, усталые глаза.

Александр Сергеевич прочистил горло, чуть громче, чем следовало:

— Перевязку, говорю, поменять нужно у Игоря Бондаренко.

— Что? — Панова моргнула, как будто вынырнула из глубокой воды. Голос глухой, севший.

— У Бондаренко. Растяжение. Вечером перевязку сделай.

Она нахмурилась, всмотрелась в строй мальчишек.

— У какого Бондаренко? Это который?

Александр Сергеевич выдохнул, потер переносицу. Взгляд у него стал тяжелее.

— Тому, которому ты утром перевязку делала, — спокойно напомнил он. — И вчера. И позавчера.

Аня не ответила. Только чуть прищурилась, будто пыталась вспомнить, но воспоминание ускользало.

Сергеевич смотрел на неё с сожалением. Он понял. Не то чтобы имени — она даже лица не помнит.
И это было уже плохо. Очень плохо.

— В общем… вот, бери бумаги, — Александр Сергеевич протянул ей несколько листов, сложенных вчетверо. — Там отмечено, когда перевязки делались в последний раз. И где не забудь — когда надо делать дальше.

Аня взяла бумаги так, будто они весили с добрый пуд. Медленно развернула, прочитала пару строк, провела пальцем по неровным записям. Каждое слово — как гвоздь в виске.

— Хорошо, — наконец тихо сказала она, аккуратно сложив листы обратно.

Закуталась сильнее в свой плащ, будто холод пробрался под кожу и теперь жил там. Потом кивнула — коротко, механически, как солдат на докладе.

Александр Сергеевич посмотрел на неё сверху вниз и сдержал вздох. Хотел что-то сказать — вроде: «Отдохни, Панова. Хватит пока с тебя этих перевязок и крови», – но не сказал. Слова тут бы всё равно не легли. Только лишний раз ранили.

Он пожал плечами, сунул карандаш за ухо и махнул рукой:

– Ладно, оставь пока. Остальное я сам разберу.

Она и не спорила. Только снова уставилась куда-то в пустоту – туда, где больше ничего не было.

Когда тренировка закончилась и настало время обеда, Аня в столовую не пошла.
Она просто осталась сидеть на месте, пока вокруг шум, смех и шаги не растаяли вдалеке. Потом медленно поднялась, отряхнула с колен сухую пыль и побрела куда глаза глядят.

Горы. Они здесь повсюду. Молчат, смотрят сверху вниз, будто надсмотрщики. В них не разгуляешься — каждый шаг то вверх, то вниз, то в никуда. И всё же Ане всегда было интересно: а что там, внизу?

Нет, она, конечно, не дурочка. Прекрасно понимала, что там — война. Что где-то ниже, за этими хребтами, стоят свои, советские. Те самые, что вроде бы за Родину.
И что за всем этим лагерем, где детей учат стрелять, тоже кто-то стоит. Не просто командиры — власть. Настоящая. Холодная. С лицами, которых никто не видел, но все чувствовали.

Но всё равно… иногда хотелось просто взять и спуститься. Или, если уж совсем честно, — сбежать.
Бежать, пока ноги держат, пока дыхание не сорвётся. Бежать, пока не останется ничего — ни звания, ни приказов, ни памяти.

Глупость, конечно.
Во-первых, горы окружены. И хоть военные вокруг — их, советские, те, что должны защищать, — выстрелят не моргнув. Приказ есть приказ. Сбежал — значит, предатель. А у предателей всегда одна дорога.
Пуля. В лоб. Без пафоса. Без суда.

Во-вторых — она ведь Аня. А у Ани талант: оступиться там, где ровно, и ободрать колено о воздух. Она и на прямой дорожке ухитряется свернуть себе ногу, а уж со склона... Да, с её удачей горы не прощают.
Раз-два — и привет, камни, снег, сосульки, вечная память докторше Панове, героически скатившейся в бездну.

Аня усмехнулась. Усмешка вышла сухой, будто потрескавшаяся земля.
Да, сбежать бы. Только куда? От кого? И главное — зачем?

Она подняла голову — перед ней снова те же вершины. Молчаливые, серые, словно застывшие свидетели всего, что здесь творится. И от этого молчания хотелось выть.

Вдруг где-то совсем рядом хрустнула ветка.
Панова замерла, будто окаменела. Сердце мгновенно упало в пятки, дыхание перехватило.