игра началась
Ровно в полночь, когда последний удар часов раскатился по дому, словно погребальный звон, в доме внезапно погас свет. Не коротким замыканием, а густым, неестественным мраком, который поглотил даже отсветы луны из-за тяжелых штор. Воздух застыл, наполнившись напряженным, свинцовым молчанием.
Клеопатра не шелохнулась. Она сидела в том же кресле, одетая в платье глубокого багрового цвета, оттенка запекшейся крови. Оно контрастировало с ее мраморной бледностью, подчеркивая неестественную, потустороннюю красоту. На ее шее лежал тот самый обсидиановый скарабей, холодный и безмолвный.
Она не услышала шагов. Она почувствовала его — волну чистой, необузданной силы, что влилась в комнату, словно прилив. Он материализовался из тени в центре гостиной, бесшумно, как призрак.
Никлаус Майклсон.
Он был несколько ниже, чем она ожидала, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась мощь хищника, привыкшего доминировать. Его светлые волосы были слегка растрепаны ветром, а в глазах, цветом напоминавших грозовое небо, бушевала буря — смесь любопытства, скуки и готовой в любой момент прорваться нарушу ярости. Он был одет безупречно, но простота одежды лишь подчеркивала его природную, дикую элегантность.
Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по ней, оценивая, изучая, пытаясь разгадать за секунду. Он не улыбался.
— Серафина, — произнес он. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, и он вибрировал в тишине, наполняя комнату незримой угрозой. — Ты устраиваешь представление. Потушила свет для атмосферы? Надеюсь, твои знания столь же драматичны.
Клеопатра медленно поднялась, ее движения были плавными и полными собственного, неоспоримого достоинства.
—Я создаю комфортные условия для беседы, Никлаус. Для таких, как мы, тьма — это не отсутствие света, а родная стихия. Разве не так?
Она сделала легкий жест рукой в сторону кресла напротив.— Присядь. Позволь мне предложить тебе... напиток. Не вино, конечно. Нечто более соответствующее нашим вкусам.
Она подошла к столику, где стоял хрустальный графин с темно-рубиновой жидкостью. Она налила два бокала, ее пальцы лежали на хрустале с той же небрежной грацией, с какой она когда-то держала скипетр.
Никлаус не двинулся с места. Его взгляд приковался к скарабею на ее груди.
—Я пришел не для светской беседы и не для того, чтобы пить твои запасы, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ты заманила меня сюда, играя в кошки-мышки с моим проклятием. Говорят, ты знаешь, как его обойти. Покажи мне, что у тебя есть. Или я разорву тебя на куски и сам найду то, что ищу.
Клеопатра не дрогнула. Она повернулась к нему, держа в руках два бокала.
—Угрозы? Как... оригинально. Я думала, первородный Гибрид будет выше таких примитивных приемов. — Она протянула ему один бокал. — Ты боишься, что я отравлю тебя? Чем? Серебром? Вербеной? Милый Никлаус, мы оба знаем, что для таких, как мы, настоящий яд кроется в словах и предательствах, а не в травах.
Он медленно, не отрывая от нее взгляда, принял бокал. Его пальцы едва не коснулись ее, и в воздухе будто проскочила искра статического напряжения.
—Говори.
— Не торопи события, — она вернулась на свое место, сделав небольшой глоток. — Ты хочешь ключ. У меня он есть. Но прежде чем я его отдам, я хочу знать, что получу взамен. Я не торгуюсь за безделушки. Я заключаю союзы.
Никлаус резко рассмеялся, звук был резким и лишенным всякой теплоты.
—Союз? С тобой? Ты кто такая, чтобы предлагать союз Никлаусу Майклсону? Ты — тень, шепот в темноте, коллекционерка древнего хлама.
— Я — Клеопатра VII Филопатор, — ее голос прозвучал абсолютно ровно, но каждое слово падало, как камень. — Царица Египта, которую Рим боялся больше, чем любого легиона. Я правила, любила и проигрывала, когда твои предки еще пасли овец в холодных землях. Я была обращена в ту ночь силой, что старше твоей матери-ведьмы, и с тех пор я пережила империи, которые ты и представить не можешь. Ты называешь меня тенью? — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько холодного высокомерия, что, казалось, воздух в комнате стал еще ледененее. — Я — сама история, Никлаус. А ты... ты всего лишь ее буйный, несчастный отпрыск.
Ярость вспыхнула в его глазах синим огнем. Он шагнул к ней, и теперь она во всей полноте ощутила его силу — она давила на нее, как физическая тяжесть.
—Ты смеешь...
— Я смею, — перебила она его, не отводя взгляда. — Потому что я не боюсь тебя. Я вижу тебя насквозь. Ты не просто хочешь снять проклятие. Ты хочешь заставить их всех — мать, братьев, весь этот мир — признать твою силу. Ты хочешь, чтобы тебя боялись, потому что бояться — значит уважать. Я понимаю это. Я жила этим. И я могу дать тебе это.
Она медленно подняла руку и коснулась скарабея.
—Этот артефакт... он не снимет твое проклятие. Ничто не может стереть того, что вплетено в саму ткань твоего существа. Но он может... переплести нити. На краткий мир. Он может дать тебе то, чего ты жаждешь больше всего — не свободу от проклятия, а контроль над ним. Возможность проявить свою истинную природу, всю свою силу, гибрида, по собственной воле. Не на несколько жалких минут в ярости, а осознанно.
Никлаус замер. Гнев в его глазах сменился жгучим, ненасытным интересом. Это было именно то, чего он хотел. Не просто решение, а власть. Абсолютная власть над самим собой.
—Докажи, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не угроза, а жажда.
Клеопатра мягко нажала на скарабея. Камень издал едва слышный щелчок, и от него во все стороны разошлась легкая, почти невидимая дрожь в воздухе, рябь в ткани реальности.
—Завтра. На рассвете, на окраине города, где старые дубы хранят молчание. Приди один. Я покажу тебе, на что ты способен. А потом... потом мы обсудим мое место в твоем новом мире.
Она отпила еще глоток, ее глаза сияли в полумраке триумфом.
—Сделка?
Никлаус смотрел на нее с новым, пристальным вниманием. Он видел перед собой не просительницу, не жертву, а равную. Хищницу, которая осмелилась смотреть на него не снизу вверх, а как на цель. И это... это было ново. Это было интересно.
Он поставил неотпитый бокал на стол.
—До рассвета, Серафина, — он произнес ее псевдоним с едва уловимой насмешкой. — Или Клеопатра. Если твоя история — правда, не опоздай. И не разочаруй.
И так же бесшумно, как и появился, он растворился в тени, оставив после себя лишь запах грозы и невысказанные обещания в воздухе.
Клеопатра осталась одна. Она подошла к окну, чуть раздвинула тяжелый занавес и смотрела на спящий город. На ее губах играла та же загадочная улыбка, что когда-то свела с ума Юлия Цезаря.
Первый ход был сделан. Игра началась.