Нечто или Ничто
Перед ней явилось... ничто. И всё. Тьма, что была вокруг, сгустилась, стала живой и тягучей, как смола. Воздух застыл, и даже боль от укуса отступила перед леденящим душу ужасом первобытного холода. Из этой тьмы на нее смотрели два угольных глаза, не отражающих свет, а поглощающих его.
Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, обволакивающий, шипящий, словно песок, пересыпаемый в гробнице. В нем слышались шепот тысячелетий и свист самума.
«Ты звала силы, что старше твоих богов, царица пепла. Ты предложила им то, что дороже жизни смертной. Твою судьбу».
Клеопатра, дрожа от яда и страха,
попыталась подняться на локте. Ее гордость, казалось, испарялась перед этой сущностью.
—Я... предлагаю свою смерть. Возьми ее и пощади моего сына. Обеспечь ему трон.
Тьма заколебалась, и в ней проступило нечто вроде улыбки.
«Смерть?Смерть — это данность. Она и так моя. Ты же предлагаешь нечто иное. Ты предлагаешь свою волю. Твое непокорное сердце. Твою жажду власти, что сильнее страха перед небытием. Ты не хочешь умирать, маленькая царица. Ты хочешь побеждать. И я дам тебе для этого силу».
Холод пронзил ее лодыжку, там, где были следы от клыков змеи. Боль утихла, сменившись ледяным онемением, которое стало расползаться по венам, выжигая яд и саму жизнь, заменяя ее чем-то новым, чужеродным и могущественным.
—Что... что ты со мной делаешь? — прошептала она, чувствуя, как тело наполняется незнакомой энергией.
«Я дарю тебе вечность, чтобы ты могла вечно тосковать по тому, что потеряла. Я пробуждаю в тебе голод, который никогда не утолится. Ты станешь хищником среди овец. Богиней для тех, кто будет бояться тебя. И проклятием для самой себя. Твоя судьба больше не принадлежит тебе, Клеопатра. Отныне она вплетена в иную, более древнюю нить».
Тьма начала растворяться, а вместе с ней уходило и сознание Клеопатры. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в забытье, — это жгучую жажду и оглушительную тишину в собственной голове, где раньше билось человеческое сердце.
***
Она проснулась в гробнице. Не в своей усыпальнице, полной золота и ритуальных предметов, а в каменном саркофаге, задвинутом в нишу стены. Воздух был спертым, сухим и пыльным, пахнущим тысячелетиями забвения.
Первое, что она осознала — она не дышит. И ей не нужно дышать. Паника, острая и животная, схватила ее за горло, которое не нуждалось в воздухе. Она оттолкнула тяжелую каменную крышку, как легкую занавесь. Камень с грохотом рухнул на пол, подняв облако праха.
Клеопатра выпрямилась. Тело было чужим — невероятно сильным, легким, обостренно чувствующим каждую песчинку на коже. Но внутри бушевал чудовищный голод, жгучий и всепоглощающий. Она вышла из саркофага, ее белые погребальные одежды истлели от движения, превратившись в лоскутья.
Гробница была большой, очевидно, принадлежала какому-то знатному роду. В углу она увидела нечто, от чего голод внутри взвыл. Два скелета в богатых, но истлевших одеждах. Один — мужской, обнимал второй, женский. В их костях не осталось ни капли жизни, ни грамма крови. Они были бесполезны.
Она двинулась к выходу, отодвинув гранитную плиту, служившую дверью. Ослепительное солнце ударило ей в глаза, заставив вскрикнуть от боли. Она отпрянула назад, как от раскаленного железа. Дымка поднялась от ее кожи. День. Она стала тварью ночи.
Вернувшись в темноту, она прижалась к холодной стене и зарыдала. Но слез не было. Только сухие, горловые спазмы отчаяния.
Прошли часы, прежде чем солнце скрылось за горизонтом. Голод сводил ее с ума, затуманивая разум. Она вышла наружу. Египет, который она знала, исчез. Величественные храмы лежали в руинах, засыпанные песком. На месте Фив ютилось маленькое поселение.
Она подкралась к деревне, как тень. Ее чутье привело ее к одинокой хижине на окраине. Внутри старик кормил похлебкой маленькую девочку. Запах их крови сводил ее с ума. Это был аромат жизни, тепла, всего, чего она была лишена.
Когда девочка вышла наружу выплеснуть миску, Клеопатра напала. Это было не осознанное решение, а чистый инстинкт. Ее клыки, острые и длинные, вонзились в тонкую шею ребенка. Теплая, живительная влага хлынула в ее горло. Это был восторг. Это было падение.
Она отшвырнула от себя маленькое бездыханное тело, ужаснувшись содеянному. Но ужас быстро сменился удовлетворением, а затем — новой волной голода. Она была жива. Она была сильна. Она была голодна.
«Богиня для тех, кто будет бояться тебя», — вспомнила она слова сущности.
***
Прошли века. Клеопатра научилась владеть своей новой природой так же искусно, как когда-то владела искусством политики. Ее бессмертие стало ее величайшим царством. Она кочевала по миру, меняя имена и обличья, накапливая богатства и знания. Она была куртизанкой при французском дворе, теневой советницей в Османской империи, меценаткой в Италии эпохи Возрождения. Ее чары, усиленные вампиризмом, делали ее неотразимой, а холодный, расчетливый ум, выкованный еще в Александрии, позволял плести интриги, плоды которых зрели десятилетиями.
Но ни власть, ни кровь, ни восхищение не могли заткнуть ту пустоту, что зияла внутри. Тоска по сыну, по Египту ее эпохи, по солнцу, которое она больше не могла видеть, грызла ее, как червь. Она искала ответы. Кто была та Тьма? Была ли это смерть, хаос или нечто иное? И главное — зачем она спасла ее?
Она искала ответы в пыльных манускриптах, в шепотках древних вампиров, боящихся собственной тени, в проклятых артефактах, хранящих отголоски забытой магии. Мир сверхъестественного был полон слухов и легенд, но немногие из них достигали возраста, сравнимого с ее собственным.
Однажды, в дождливом Лондоне викторианской эпохи, она нашла ключ. Он был скрыт в дневнике алхимика, сгоревшего на костре инквизиции еще в XV веке. Тот алхимик, одержимый поиском бессмертия, не создал эликсир, но наткнулся на нечто иное — на историю о «Первородных». О семье, стоявшей у истоков всего вампирского рода. И среди них был один, чье имя произносилось с особым страхом и благоговением. Не просто Первородный вампир. Гибрид. Существо, разорвавшее оковы собственной природы.
Никлаус Майклсон.
Легенды гласили, что его сила была такова, что он мог бросать вызов целым армиям вампиров и оборотней. Что его ярость могла испепелять города. И что им двигала не просто жажда власти, а неутолимая, многовековая жажда мести и признания.
«Гибрид с манией величия», — усмехнулась тогда Клеопатра, глядя на свое отражение в витрине магазина. — «Как будто в зеркало гляжу».
Именно тогда ее поиски обрели новую, четкую цель. Та Тьма, что обратила ее, была слишком абстрактной, слишком древней и непостижимой, чтобы с ней можно было бороться или вести переговоры. Но Никлаус... Никлаус был осязаем. Он был могущественен, но, если верить слухам, раним в своей ярости. Он был королем без королевства, вечным изгоем, жаждущим того же, чего и она — места в этом мире, где ее будут бояться и уважать. Где ее власть будет абсолютной.
Она потратила еще несколько десятилетий, выискивая информацию о нем. Она узнала о его сложных, отравленных ненавистью и предательством отношениях с семьей. Узнала о его проклятии, наложенном матерью-ведьмой. Узнала, что он коллекционировал предметы искусства и власти, и что его привлекали сильные, неординарные личности.
Клеопатра поняла, что не может просто прийти к нему. Ему, вечно окруженному врагами и искавшему предательства в каждой улыбке, нужна была не просто еще одна красивая вампирша. Ему нужен был равный. Или, по крайней мере, тот, кто мог бы стать бесценным активом.
И она начала готовить почву.
Используя свои связи и богатства, она начала скупать редчайшие артефакты, связанные с древней магией, в особенности — с магией Древнего Египта и Месопотамии. Она создала себе репутацию в узких кругах сверхъестественной элиты как «Серафина», таинственная коллекционерша и знаток забытых языков и ритуалов. Она намеренно подбрасывала слухи о том, что владеет знаниями, способными снять даже самые древние проклятия.
Ее план был тонок, как паутина. Она не ставила ловушку для Никлауса. Она создавала приманку, от которой он, по ее расчетам, просто не смог бы отказаться.
И наконец, пришло время. Слух достиг ее ушей: Никлаус Майклсон, после очередного раунда семейных разборок, прибыл в Новый Орлеан, временно сделав его своей резиденцией в поисках некоего артефакта, способного усилить его контроль над городом.
Клеопатра, уже под именем Серафины, сняла роскошный особняк в Французском квартале. Она знала, что его люди скоро наведут справки о новой влиятельной фигуре в городе. Она ждала.
Ждала,словно ребенок праздника
И он пришёл...
Особняк в Французском квартале был ее оружием и ее клеткой. Роскошные, затемненные тяжелыми бархатными шторами залы хранили прохладу даже в знойные новоорлеанские дни. Воздух был пропитан ароматом древнего папируса, воска и сушеных трав — тщательно подобранной мишурой для той роли, которую она играла. Клеопатра, ныне Серафина, стояла у камина, в котором не было ни огня, ни тепла, и рассматривала алебастровую шкатулку. Внутри лежал амулет — скарабей из черного обсидиана, испещренный письменами, которые не читали со времен ее... ее первой смерти.
Она чувствовала его приближение. Не физически, но всем своим существом, словно струна, натянутая между двумя полюсами силы, внезапно задрожала. Его аура, яростная и необузданная, как ураган, медленно, но верно сгущалась над городом. Он искал. И скоро он придет.
И она не ошиблась.
Три ночи спустя, когда туман с реки Миссисипи окутал город плотным саваном, в дверь ее особняка постучали. Не робко, не вежливо. Это был удар, полный власти и требования — три гулких, отрывистых звука, от которых задрожали хрустальные подвески люстры.
Ее слуга-вампир, молодой и напыщенный парижанин, бросился открывать, но она остановила его легким движением руки.
—Я сама, — ее голос прозвучал спокойно, хотя внутри все замерло в древнем, знакомом ожидании битвы.
Она отворила тяжелую дубовую дверь. На пороге, отбрасывая длинную тень в туманную ночь..
никого не было. Только влажный, холодный воздух и густой желтый туман, вползающий в прихожую.
И конверт.
Он лежал на полированном пороге,одинокий и безмолвный, сливаясь цветом со старой древесиной. Простой пергамент, скрепленный каплей черного сургуча. На сургуче не было оттиска печати — только след от острого ногтя.
Горькая, почти что яростная усмешка тронула губы Клеопатры. О, как предсказуемо, Никлаус. Ты заставляешь ждать. Ты проверяешь терпение. Ты хочешь, чтобы я сделала первый шаг, признав тем самым свое положение просительницы.
Она медленно наклонилась и подняла конверт. Бумага была холодной, словно впитала в себя ночной холод. Она провела пальцем по сургучу, чувствуя шероховатость воска и скрытую в нем колючую энергию.
«Не осмелился прийти?» — прошептала она в туман. «Или просто хочет убедиться, что я достаточно интересна, чтобы ради меня покинуть свой трон?»
Она закрыла дверь, повернулась спиной к непроглядной ночи и вернулась в гостиную. Разместившись в высоком кресле у мертвого камина, она вскрыла конверт. Внутри лежал единственный лист плотной бумаги. Почерк был размашистым, агрессивным, с резкими росчерками, которые рвали бумагу, будто когти.
«Серафина.
Мне рассказывают сказки. Сказки о женщине, что говорит на языке пирамид и владеет секретами, от которых стынет кровь в жилах. Говорят, ты коллекционируешь не безделушки, а ключи. Меня интересуют ключи.
Ты выставила свою приманку с искусством, достойным Клеопатры. Поздравляю. Теперь убеди меня, что за ней скрывается не просто еще одна хищница, мечтающая прикорнуть у ног Первородного
Завтра. Полночь. Я терпеть не могу опозданий. И разочарований.»
Подписи не было. В ней не было нужды.
Клеопатра медленно, почти ласково, провела пальцем по надписи. «С искусством, достойным Клеопатры». Фраза была шипом, тщательно завернутым в шелк комплимента. Он знал. Или догадывался. Или просто играл с ней, как кот с мышкой, бросая имя, которое должно было заставить ее дернуться.
Она не дернулась. Вместо этого ее охватило холодное, знакомое волнение. Ощущение начала великой игры. Той самой, ради которой она и затеяла всю эту интригу.
«Убеди его?» — тихо произнесла она, глядя на пустой камин. — «Милый Никлаус. Я не для того прожила две тысячи лет, чтобы убеждать. Я буду завоевывать. Или уничтожу.»
Она поднялась и подошла к секретеру, где лежала шкатулка с обсидиановым скарабеем. Она откинула крышку. Артефакт лежал на черном бархате, безмолвный и полный скрытой силы. Это была не просто безделушка. Это была печать, способная на краткий мир сдержать даже такую ярость, как у него. Ключ, как он и предполагал. Но не тот, о котором он думал.
Она не собиралась отдавать ему ключ от его свободы. Она собиралась показать ему, что держит его в руках. И предложить сделку, от которой он не сможет отказаться.
Она потушила лампы, погрузив комнату во тьму, комфортную лишь для таких, как они. Завтра в полночь. Он ненавидел опоздания. А она ненавидела, когда ее торопили.
Но для Никлауса Майклсона она могла сделать исключение. Ведь каждая хорошая охота требует терпения и точного расчета момента для удара.
Приготовься, Гибрид, — подумала она, глядя в темное окно на свое собственное отражение, бледный призрак. Ты хочешь ключи от своей власти. А я хочу трон рядом с тобой. Посмотрим, чья жажда окажется сильнее.