Такая же дура
Ближе к вечеру база начала потихоньку наполняться. Кто-то качался в основном зале железо звенело, маты скрипели. Кто-то сидел на скамьях, спорил о чем то. В воздухе пот, табак и металл.
В каморке сидели все старшие и Лия с Маратом устроились на диване, делая вид, что им просто удобнее, чем в основной зале. На самом деле слушали. Им было интересно.
Кощей рассказывал. Не спеша, спокойно, как старший с расстановкой, без лишних эмоций. Про Разъезд что упёрлись, что не согласны на мир, что в принципе козлы они. Про Хади Такташ что у них есть авторитет, крестный того парня, и что этот Урал, по их словам, хуже, чем Череп из Москвы.
— Череп, — Кощей затянулся, выпустил дым в потолок, — он в Москве откисает. В Казань ему ехать это надо, чтобы кто-то сильно попросил или совсем прижало. Сам не поедет. А этот, хадишки, он здесь. Он каждый день дышит нам в жопу буквально. И он страшнее, потому что он свой, местный. За ним люди отсюда. А с черепом связаться надо, обговорить.
Вова молчал, слушал, крутил в руках зажигалку. Зима кивал, Турбо смотрел в стену. Марат напрягся погоняло Черепа он слышал впервые, и ему стало интересно. Он подался вперёд, стараясь не упустить ни слова.
— А Череп этот, он вообще кто? — спросил Марат.
— Москву держит, если так сказать можно, — коротко ответил Кощей. — Московский. Серьёзный. У него свои законы, свои люди, своя земля. Если он скажет любой прогнётся. Но он не лезет туда, где его не просят.
Лия слушала и чувствовала, как ситуация накаляется. Она знала про Черепа больше, чем говорил Кощей. Но сейчас не об этом. Сейчас о другом – о том, что Такташ и Разъезд не успокоятся, что Белый где-то рядом, что братья влезают в это всё глубже, а она не может им рассказать правду, белый здесь, не стоит пока говорить.
И тут заглянул Фантик взъерошенный, с круглыми глазами.
— Там это.. парень какой-то. Поговорить хочет.
Все переглянулись. Кощей встал, поправил куртку.
— Разберёмся, — сказал он и вышел.
В каморке повисла тишина. Никто не говорил. Вова смотрел в стол. Марат крутил зажигалку. Лия замерла, слушая, как бьётся сердце.
Через минут десять Кощей вернулся. Совершенно спокойный, будто ничего не случилось. Сел на своё место, закурил.
— Старый знакомый, — сказал он. — Из зоны только вышел. Решить кое-что хотел.
Лия встала. В голове шум, в груди тяжесть. Адреналин, который бил с утра, никак не отпускал.
— Я выйду, подышу, — пробормотала она и вышла из каморки, не глядя на братьев.
На улице холодно, ветер в лицо. Она отошла от входа, вдохнула полной грудью. Ноги ватные, голова кружится. Она зашла обратно там было теплее, пахло железом и потом. Вова и Марат уже вышли из каморки, что-то говорили ей, но она не слышала. В нос ударил резкий запах спирт, ватка. Головокружение накатило волной, ноги подкосились. Она опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
— Лия? — голос Вовы откуда-то издалека. — Ты чего?
— Нормально, — она кивнула, хотя в глазах темнело. — Устала просто.
Дальше провал. Темнота.
***
Утром она открыла глаза в своей комнате. Над ней склонилась мама встревоженная, с тёплой ладонью на лбу.
— Ну наконец-то, — мама выдохнула. — Ты меня напугала. Вова принёс тебя вчера, сказал, что ты тренировалась и перестаралась. Сильная усталость, резкая акклиматизация. И раздетая ходила, вот и результат.
Лия хотела сказать, что чувствует себя прекрасно, но голос прозвучал хрипло.
— Мам, всё нормально, — она попыталась улыбнуться. — Я просто... решила попробовать потренироваться, заняться спортом. Перестаралась. Бывает.
— Бывает, — мама не выглядела убеждённой, но спорить не стала. — Я сейчас чай принесу. А ты лежи.
Она вышла. Лия оглядела комнату Вова и Марат лежали на кровати Марата, оба в одежде, видно, что не спали толком. Вова смотрел в потолок. Марат крутил в журнал.
— Очухалась? — спросил Марат, не глядя.
— Очухалась, — Лия села, прижимая руку к ноющей груди. — Чего вы такие кислые?
— Ты нас напугала, — Вова повернул голову. — В отключке была. Мы думали может, в больницу везти.
— Не надо больницу. Всё путём.
— Ничего не путём, — Вова сел, посмотрел на неё тяжело. — Ты неделю сидишь дома. Никуда не выходишь. Поняла?
— Вов..
— Я сказал. Неделя. Ни школы, ни улицы, ни в качалку. Дома.
Марат кивнул, подтверждая. Лия хотела возразить, но посмотрела на их лица серьёзные, замкнутые и поняла, что спорить бесполезно. Пока. Первые полдня её опекали. Мама носила чай, папа заглядывал между делом, спрашивал, как самочувствие. Вова проверял, не встаёт ли. Марат сидел рядом, листал журнал, изредка кидал фразы «Ты если плохо скажи». Лие было душно, тесно, она уже ненавидела свою комнату.
Когда Марата куда-то потащили Ералаш с Пальто,сказали, дело есть, а Вову запрягли делать полку на кухне, Лия поняла час настал.
— Мам, — она вышла на кухню, стараясь выглядеть бодрой. — Хлеба нет. Я сбегаю.
Мама оторвалась от кастрюли.
— Ты ещё слабая.
— Нормально я. И я хочу жвачку "турбо"
Мама вздохнула, полезла за деньгами.
— Пять минут, — строго сказала она. — И сразу домой.
— Мам, ты лучшая, — Лия чмокнула её в щёку и вылетела в прихожую.
Натянула дублёнку, сунула ноги в кроссовки. Выскочила из подъезда, вдохнула морозный воздух. Свобода.
Она пошла быстрым шагом, сворачивая к магазину, но до него не дошла.
На пустыре между домами её ждали. Искандер и двое других не те со школы, а старше, парни уже. Она не успела ни развернуться, ни крикнуть, ни нанести удар.
— Суворова, — Искандер хмыкнул. — А мы тебя ждали. Думали, ты дома отсиживаешься.
Он бьёт первым. По лицу, в скулу так, что искры из глаз. Лия падает, но не кричит, попыталась встать, но второй подошёл сзади и резко, вывернул ей ногу. Хрустнуло негромко, боль пронзила от щиколотки до бедра.
- Вывих, - сказал парень с шрамом на лице, равнодушно. - Ничего страшного. Но неделю похромает. Запомнит.
Удар в живот воздух выбивает, она сворачивается клубком. Удар по почкам боль взрывается, она не может дышать.
— Гордая, — Искандер наклоняется, берёт её за волосы, заставляет смотреть на себя. — Скажешь брату это не всё. Это только начало.
Он отпускает её. Она падает лицом в асфальт.
— Валим, — командует один из парней.
Они уходят. Лия лежит, слышит только своё дыхание хриплое, рваное. В голове шум. Болит всё рёбра, лицо, почки, руки, ноги, которыми она закрывалась, но это не помогло. Нога горела огнём, двигаться было больно. Она не плакала, но внутри что-то сломалось.
Через некоторое время, она не знала, сколько прошло над ней склонилась фигура. Зима.
— Лия? — спросил он, как будто не веря.
— Зима, — выдохнула она. — Помоги встать.
— Твою мать, — он присел, оглядел её ногу. — Кто?
— Разъезд. Не сейчас. Помоги встать.
Зима подхватил её, она опёрлась на него, и они медленно пошли к базе.
***
Зима довёл Лию до дивана в каморке, усадил. Кощей уже тащил всё чем можно обработать.
Кощей обрабатывает раны. Он работает молча. Снимает с неё куртку она шипит от боли. Снял кроссовку, ощупал ногу. Лия шипела, но терпела. Кровоподтёки по всему телу. Лицо разбито, губа рассечена, на скуле синяк, который через пару часов станет чёрным.
— Терпи, — говорит Кощей, поливая спиртом ссадины, на базе нечего кроме спирта и нету. Она не кричит, только сжимает зубы.
— Ты чего не к Вове? — спрашивает он, перевязывая ногу.
— Потому что Вова меня точно из дома не выпустит больше.
Кощей молчит. Потом садится рядом, закуривает.
— Надо вове сказать, я хочу, чтобы ты была жива, — говорит он тихо. — Я тебя с пелёнок знаю, Лия. Ты мне как сестра. Младшая. И когда я вижу тебя такой
Он замолкает, сжимает сигарету.
— Кощей, — она кладёт руку поверх его. — Не надо. Я жива, я же фартовая, помнишь? Но мы сделаем так, чтобы они пожалели. Сейчас тишина. Надо заканчивать этот цирк.
— Тишина, — он усмехается. — Ты Вове объяснишь, что такое тишина? Когда он увидит твою рожу разукрашенную?
Молчание. Звонит телефон. Кощей берёт трубку.
— Вован, салам.
— Где Лия? Мама сказала, что ушла за хлебом и пропала. Ее наши около качалки видели с зимой.
— У меня она, — говорит Кощей спокойно. — Забежала на базу.
— Дай трубку, мама поговорить хочет.
— Сейчас.
Кощей протягивает трубку Лие. Она берёт, старается говорить ровно, хотя каждое слово отдаётся лёгкие и рёбра.
— Мам? Да, я у Кости, тут Валера, Марат. Всё нормально. Да, хлеб купила. Приду через часик. Всё, пока.
Кладёт трубку. Смотрит на Кощея.
— У них голоса напряжённые, — говорит она. — Чуют что то.
— Это семья, — пожимает плечами Кощей. — Они всегда чуют и понимают без слов.
Лия лежит на диване, Кощей сидит рядом. Тишина.
— Кощей, — говорит она.
— М?
— Ты знаешь про Москву больше, чем говоришь. Вова спросил про Черепа ты ответил, но не всё.
— Не всё, — соглашается он.
— А что тебе известно.
Он молчит. Затягивается. Выдыхает дым в потолок.
— Ты с Черепом близка. Он тебя вытащил с улицы, когда ты туда попала. Ты и тетка твоя стали как семья ему. Он вас до сих пор пасёт. Золотые жёстче стали. С ментами больше связей и проблемы щас появились, пытаются замнуть.
— Откуда знаешь по тетку, ментов и повтори пожалуйста, что они так пытаются замнуть?
— Пересекались мы с ним. Перед твоим приездом, так мельком услышал ещё другие рассказали. — Бляха, тебе ещё и не рассказали
Лия закрывает глаза.
— Опять, если он сказал я бы на недельку ещё там осталась — шепчет она.
— Нет, Ли, тебя самую первую взяли или тетку твою, они знают на что давить. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — она смотрит на него. — Потому и не хочу, чтобы вы лезли, чтоб вова с маратом знали. Это мои проблемы С Разъездом вы. Но с Белым я сама
— С Белым? Который с южными?— Кощей напрягается. — Белый здесь?
— Я видела его. На рынке. Он узнал меня.
Кощей встаёт, ходит по каморке туда-сюда. Лию напрягало, что он слишком много знает.
Но сейчас не до этого.
— Ты говорила Вове?
— Нет.
— А Черепу?
— Нет.
— Сука, — Кощей останавливается. — Лия, ты что, дура? Белый это мясник. Он тебя изнасилует, убьёт и не поморщится. Косточки будем собирать по всей Казани.
— Знаю, — она спокойна. — Потому и молчу. Если Вова узнает он полезет. А Белый ждёт этого. Он хочет, чтобы Череп приехал. Он хочет его. А я приманка, чисто наживка, которую потом можно будет устранить.
— И ты согласна быть приманкой? Тебя же убить могут.
— Нет, — она садится, морщится от боли. — Я хочу его сама. Без Черепа. Без Вовы. Без тебя. Сама.
Кощей смотрит на неё долго. Потом садится рядом.
— Ты такая же дура, какой была, такой и осталась, — говорит он. — Такая же упрямая.
— Это не дурость, — она почти улыбается. — Это характер.
— Характер, — он вздыхает. — Ладно. Я помогу. Но на моих условиях.
— Каких? И помогать с белым не лучшая затея.
— Ты не идёшь одна. Ты берёшь меня. И Турбо. Он не дёрганый, не такой импульсивный. И он не расскажет Вове, если попросить.
Врет, турбо и не импульсивный, явная ложь, — пронеслось у Лии в голове.
— Турбо? — Лия удивлена. — Почему Турбо?
— Потому что он.. — Кощей усмехается и недоговаривает. — Он умеет держать язык за зубами.
Лия молчит.
— Ладно, — говорит она. — Договорились.
***
Лия возвращается домой. Вова встречает, Марата еще нет. Она идёт ровно, хотя каждый шаг — боль.
Вова на кухне, пьёт чай. Смотрит на неё.
—Ты че там долго?
— С Кощеем разговорились.
— О чем, кто там был?
— Вова, не надо, — она садится напротив. — Я цела. Всё нормально.
— Не надо мне врать, — он смотрит в упор. — Я знаю, что ты пришла к нему битая. И я знаю, что ты не хочешь, чтобы мы лезли туда, но ты моя сестра.
— Вов...
— Молчи, — он встаёт. — Я сам разберусь с этим всем. А ты сиди дома. Позже тебе раны обработаем ещё раз. Не высовывайся и лез никуда. Поняла?
— Поняла, — тихо говорит она.
Он уходит. Лия остаётся одна на кухне. Смотрит в окно.
Не высовывайся, — думает она. — Ага, сейчас.