сестра кащея|турбо

После того, как я бросила куртку к ногам Валеры, я стала призраком. В мире группировок нет ничего страшнее, чем быть «ничьим». Пацаны из «скорлупы» обходили меня за три метра, боясь даже взгляда в мою сторону. Марат исчез — он сутками сидел у дома Айгуль, тенью следуя за ней, пока весь город шепотом, а иногда и в голос, добивал девочку слухами.
Турбо же превратился в цепного пса. Он стал еще злее, еще жестче. Он выбивал долги, участвовал в каждой стычке и, по слухам, начал подминать под себя дела, о которых Адидас даже не знал. Но каждый вечер его видели у моего подъезда. Он не заходил. Просто стоял, курил, глядя на мои окна, как раненый зверь, который не может уйти от капкана.
Прошло три дня. Я возвращалась из магазина, когда дорогу мне преградили двое из «Домбытовских». Они были из тех, кто выжил в промзоне, и в их глазах не было ничего, кроме желания отыграться на девчонке.
— О, гляди, та самая «принцесса» Универсама, — один из них, с щербатым лицом, перехватил мою сумку. — Слышали, Турбо тебя отшил? Теперь ты общая, получается?
— Руки убрал, — холодно сказала я, нащупывая в кармане складной нож.
— А то что? Закричишь? Твои пацаны теперь заняты — они Желтого оплакивают и дыры в заборах латают.
Он схватил меня за локоть, дергая на себя. Я уже приготовилась ударить, когда из подворотни вылетела знакомая «девятка». Скрип тормозов, дверь распахивается, и Турбо буквально вываливается из машины.
Он не говорил. Он просто снес щербатого ударом в висок, а второго впечатал головой в капот. Это была не драка — это была казнь. Валера бил их долго, методично, с какой-то пугающей тишиной.
— Хватит! Валера, ты их убьешь! — я схватила его за руку, когда он занес кулак над уже бессознательным телом.
Он обернулся. Его лицо было забрызгано кровью, глаза бешеные, зрачки расширены. Он тяжело дышал, глядя на меня так, будто видел впервые.
— Садись в машину, — хрипло бросил он.
— Я никуда с тобой не поеду.
— Я сказал — в машину! — он схватил меня за плечо и буквально впихнул на переднее сиденье.
Он привез меня не домой. Мы приехали к той самой каморке. Пацаны, сидевшие в зале, при виде него сразу замолчали. Зима хотел что-то спросить, но Валера только зыркнул на него так, что тот опустил голову. Он завел меня в каморку и закрыл дверь на засов. В комнате было накурено, на столе стоял недопитый чай.
— Садись, — он указал на диван.
— Зачем ты меня сюда притащил? Ты же сказал, что я «мусор», раз защищаю Марата.
Турбо подошел к столу, налил в стакан водки и выпил залпом. Затем он сел напротив меня, упираясь локтями в колени. В свете тусклой лампы он выглядел старше и страшнее.
— Послушай меня внимательно, Алина, — начал он, и в его голосе прорезалась та самая «злая» нотка, но без прежнего крика. — Я не могу за тобой бегать по всему району. На «Домбыте» на тебя открыта охота. За Желтого, за тот бак на складе. Ты для них — цель номер один.
— И что? Ты меня под замок посадишь?
— Почти, — он криво ухмыльнулся. — Ты будешь приходить сюда. Каждый день. Будешь сидеть здесь, в каморке, пока я на делах. Здесь тебя никто не тронет. Пацаны предупреждены: ты под моей личной опекой. Даже если мы в ссоре. Даже если ты меня ненавидишь.
Я удивленно подняла брови.
— Ты разрешаешь мне приходить на базу? После всего, что я наговорила?
— Я разрешаю тебе жить, — отрезал он. — А жить ты сможешь только здесь. На улице тебя сожрут. И Маратку твоего сожрут. Кстати, о нем...
Он встал и начал мерить комнату шагами.
— Айгуль... она сегодня из окна выбросилась.
Мир вокруг меня пошатнулся.
— Что? Она... она жива?
— Не знаю. Скорая увезла. Марата менты забрали, он там в больнице дебош устроил, — Турбо остановился и посмотрел на меня. — Вот к чему приводит твоя «жалость», Алина. Если бы он её отшил сразу, как пацан, она бы поплакала и забыла. А так — он давал ей надежду, которой нет. В нашем мире для таких, как она, будущего нет.
— Ты чудовище, Валера, — прошептала я, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — Она выбросилась не из- за Марата. А из-за таких, как ты! Из-за твоих слов про «вафлершу», из-за того, что вы её за человека перестали считать!
Турбо мгновенно оказался рядом. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы были жесткими, но он не причинял боли — просто фиксировал, как добычу.
— Да, я чудовище, — прошипел он. — Я продукт этого асфальта. И я делаю то, что должен, чтобы Универсам не развалился. Но я не позволю тебе выйти в это окно вслед за ней. Ты поняла меня?
Он наклонился к самому моему уху, обжигая дыханием.
— Ты будешь приходить сюда. Будешь сидеть в этой каморке, пить этот чертов чай, читать свои книжки. Ты можешь на меня не смотреть, можешь со мной не разговаривать. Но ты будешь под моим присмотром. Это моё последнее слово. Если увижу тебя на улице одну — привяжу к батарее. Слово пацана.
— Ты же говорил, что оно ничего не стоит, — напомнила я через силу.
— Для других — нет. Для тебя — стоит всего.
Он отпустил меня и отошел, закуривая.
— Зима принесет тебе поесть. Сиди здесь до вечера. Потом я отвезу тебя домой. И не вздумай бежать к Марату. Его сейчас лучше не трогать — он сорвался, может и на тебя кинуться.
Я сидела на старом диване, глядя на его широкую спину. Он был злым, он был ограниченным своими «понятиями», он был частью той системы, которая убила Айгуль. Но в то же время... он был единственным, кто сейчас стоял между мною и могилой.
— Валера, — тихо позвала я.
— Че?
— Почему ты просто не дашь мне уехать? В Москву, к родителям?
Он медленно повернулся. В его глазах на мгновение промелькнула такая нечеловеческая тоска, что мне стало больно.
— Потому что я эгоист, Алина, — сказал он, выпуская дым. — Я лучше буду видеть, как ты меня ненавидишь здесь, чем знать, что ты счастлива где-то там без меня. Ты — мой якорь. Если ты уйдешь, я окончательно стану тем, кого ты боишься.
Он вышел из каморки, громко щелкнув замком снаружи. Я осталась одна в полумраке подвала. На столе лежала его зажигалка с гравировкой. Я поняла: он не отпустит. Он будет держать меня в этой «золотой клетке» из бетонных стен и табачного дыма, будет злиться, будет совершать ошибки, но он будет рядом. Это была его извращенная форма любви — защищать то, что он сам же и разрушал. А за стенами подвала Казань продолжала сходить с ума, оплакивая Айгуль и готовясь к новой крови. Но здесь, в каморке Турбо, время как будто остановилось. И я знала, что завтра я снова приду сюда. Не потому, что он приказал. А потому, что в этом безумном городе только в этой прокуренной комнате я всё еще чувствовала себя живой.