сестра кащея|турбо

Вечер дискотеки в ДК должен был стать триумфом. «Универсам» шел туда полным составом — впереди Адидас, следом Кащей, а за ними мы: Турбо, Марат, Пальто, Зима и я. На мне была та самая куртка Зимы, подпоясанная ремнем, и тяжелые ботинки. Волосы я уложила гелем, открывая лоб, и теперь выглядела как настоящий пацан, если бы не лихорадочный блеск карих глаз. Но больше всего в тот вечер светился Ералаш.
— Слышь, Алинка, глянь! — он подбежал ко мне у входа в ДК, сияя как начищенный пятак. — Бабуля денег дала, я утюг новый купил! Настоящий, с паром! Она так мечтала...
Ералаш был самым светлым пятном в этой серой казанской реальности. Пока остальные мерили авторитет кулаками и территорией, он копил на утюг для бабушки. За те несколько дней, что я провела на сборах и в каморке, он стал для меня единственным, с кем можно было просто посмеяться. Он не смотрел на меня как на «бабу Турбо» или «сестру Кащея». Он видел во мне друга.
— Красава, Ералаш, — я улыбнулась, потрепав его по плечу. — Бабушка будет рада.
— Да вообще! Ладно, я в гардероб, там Кирюха ждет. Мы сегодня с ним на «колесах» до дома долетим! — он подмигнул и убежал, на ходу здороваясь с пацанами.
В ДК гремел «Седая ночь». Толпа пульсировала под огнями диско-шара. Универсамовские заняли свой угол — неприступный квадрат из кожанок и спортивных курток. Турбо стоял рядом со мной, его рука собственнически лежала на моем плече. Лена крутилась где-то неподалеку, но подойти не решалась — после того, как я разделала Гримма в качалке, она обходила меня за три метра.
— Чего грустная? — Турбо наклонился к моему уху, перекрывая музыку. — Всё еще из-за Гримма паришься? Забудь. Он заслужил.
— Не из-за него, Валера, — я посмотрела в зал. — Просто предчувствие паршивое.
— Брось, — он сжал моё плечо сильнее. — Адидас вернулся. Мы сейчас сильнее всех. Никто не сунется.
Но он ошибся.
В разгар танцев началось какое-то движение у входа. Пацаны из других районов — «Разъезд» или «Хадишевские» — начали просачиваться внутрь. Воздух мгновенно стал густым от напряжения. Адидас подал знак: «Всем собраться».
Мы стояли стеной, когда к нам подбежал побледневший Кирилл. Он был без куртки, запыхавшийся, глаза бегали.
— Там... там на Ералаша напали! — выкрикнул он, хватая Турбо за рукав. — У автобусной остановки! Их много было, человек 8!
— Где Ералаш?! — я рванулась вперед, отталкивая Кирилла.
— Он... он там остался... я за подмогой... — забормотал Кирилл, опуская взгляд.
В этот момент я поняла всё. Кирилл струсил. Он бросил младшего, бросил Ералаша одного против толпы.
— Сука! — Турбо ударил Кирилла в челюсть так, что тот отлетел к стене. — Универсам своих не бросает! Пацаны, за мной!
Мы бежали через парк к остановке. Снег хлестал по лицу, легкие горели. Я бежала первой, обгоняя даже Марата. В голове билось только одно: «Только бы успел, только бы успел».
Мы увидели его издалека. Маленькое темное пятно на ослепительно белом снегу.
Ералаш лежал на боку. Вокруг него снег был не просто красным, он был черным от крови в свете тусклых фонарей.
— Миша! — я упала на колени рядом с ним, игнорируя холод. — Миша, Ералаш, слышишь меня?!
Я перевернула его на спину. Его лицо было неузнаваемым. Его били жестоко, ногами, арматурой. Он едва дышал, изо рта вырывались кровавые пузыри.
— Алин... — прохрипел он, и его глаза, обычно такие ясные, начали затуманиваться. — Утюг... бабуля... расстроится...
— Плевать на утюг, Миш! — я рыдала в голос, пытаясь зажать раны на его голове своей курткой. — Только не смей, слышишь, не смей уходить!
Пацаны обступили нас плотным кольцом. Турбо стоял рядом, его лицо было мертвенно-бледным. Он сжимал кулаки так, что кожа на костяшках лопалась. Адидас опустился с другой стороны, прижал пальцы к шее Ералаша.
— Скорую! Живо! — крикнул Вова.
Но мы оба знали, что скорая не успеет. Ералаш дернулся последний раз.Взгляд застыл, устремленный в серое казанское небо.
— Нет... нет, нет, нет! — я закричала так, что сорвала голос. Я прижалась лицом к его окровавленной куртке, содрогаясь от рыданий.
Ему было четырнадцать . Он просто хотел подарить бабушке утюг.
Турбо подошел ко мне сзади. Он не пытался меня поднять. Он просто положил руку мне на голову, и я почувствовала, как его самого трясет от ярости и горя.
— Кто это сделал? — голос Адидаса был тихим, и от этого становилось страшно. Он посмотрел на Кирилла, который стоял поодаль, трясясь от страха. — Кирилл, кто?!
— «Хадишевские»... — выдавил Кирилл. — Я видел их куртки...
На следующий день Универсам погрузился в траур. Но это был не тот траур, когда плачут. Это был траур, когда точат ножи.
Я сидела в каморке, в углу, на том самом месте, где вчера еще сидел Ералаш и рассказывал про бабушку. Мои глаза опухли от слез, лицо осунулось. Я не ела и не разговаривала ни с кем.
Турбо вошел в каморку, неся стакан горячего чая. Он отодвинул пацанов и сел рядом со мной.
— Попей, — негромко сказал он.
Я покачала головой, глядя в одну точку.
— Он был лучшим из вас, Валера. Он не заслужил этого.
— Знаю, — Турбо поставил стакан на пол и обнял меня за плечи, притягивая к себе. — Но в этой жизни не получают то, что заслужили. Здесь получают то, что могут отнять.
Я подняла на него взгляд.
— Вы найдете их?
— Мы их не просто найдем, Алина, — в глазах Турбо вспыхнул тот самый ледяной огонь, который я видела, когда он дрался на мосту. — Мы заставим их захлебнуться своей же кровью. За Ералаша. За Универсам.
В каморку вошел Адидас. Он был в своей форме, подтянутый и мрачный.
— Сборы на коробке через десять минут. Пришли все. Даже «скорлупа». Кащей тоже будет.
Я встала. Слабость куда-то ушла, осталась только выжженная пустыня внутри.
— Я иду с вами, — сказала я.
Турбо хотел возразить, но посмотрел на моё лицо — на мои короткие волосы, на карие глаза, в которых теперь не было ничего, кроме жажды мести, — и промолчал.
На коробке стояла тишина. Сотни пацанов в одинаковых куртках ждали слова вожака. Ералаш лежал в гробу в центре — маленький, тихий, совсем не похожий на того веселого пацана. Бабушка Миши стояла рядом, её плач разрывал сердце.
Я подошла к гробу. Положила руку на холодный край.
«Прости нас, Миша. Прости, что не уберегли».
Адидас вышел вперед.
— Пацаны! Вчера мы потеряли брата. Ералаш был одним из нас. Его убили крысы, которые побоялись выйти честно. Те, кто напал толпой на одного.
Он посмотрел на Кирилла.
— Кирилл. Ты бросил его. Ты убежал. По законам улиц — ты не пацан. Ты чушпан.
Кирилл попятился.
— Вов, я... я за подмогой...
— Заткнись! — рявкнул Турбо, делая шаг к нему. — Ты оставил младшего умирать! С этого дня ты отшит от Универсама. Если увижу тебя на районе — убью.
С Кирилла сорвали куртку. Он стоял в одной рубашке на морозе, жалкий и всеми презираемый.
— А теперь — главное, — Адидас обвел взглядом толпу. — Мы едем к «Хадишевским». Сегодня Казань узнает, что за кровь Универсама платят вдвойне.
Пацаны зашумели. Это был гул приближающейся бури.
Я почувствовала руку Турбо на своей талии.
— Будь рядом со мной, — шепнул он. — Сегодня будет мясо, Алина. Если ты не готова — уходи сейчас.
— Я готова, Валера, — я посмотрела на Ералаша последний раз. — Больше, чем когда-либо.
Мы загрузились в автобусы и машины. Я сидела в «девятке» рядом с Турбо. Он проверял кастет, его лицо было сосредоточенным. Впереди, в свете фар, мелькали заснеженные улицы Казани.
В ту ночь город содрогнулся. Мы не просто приехали — мы ворвались на территорию врага. Драка была страшной. Крики, звон арматуры, хруст костей. Я билась бок о бок с Турбо. Мы были как одно целое — он прикрывал мою спину, я — его. Я била не жалея сил, вспоминая каждую улыбку Ералаша, каждый его рассказ про утюг. Когда всё закончилось, и «Хадишевские» разбежались, оставив своих раненых на снегу, я стояла посреди улицы, тяжело дыша. Мои руки снова были в крови. Турбо подошел ко мне, вытирая лицо от пота и грязи. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую любовь, о которой мы никогда не говорили вслух. Это была любовь, скрепленная кровью и общим горем.
— Всё, малая, — он притянул меня к себе, целуя в висок. — Мы отомстили.
Я прижалась к его груди, слушая, как бешено стучит его сердце. Ералаша это не вернет. Но теперь я знала: в этом жестоком мире я не одна. У меня есть Универсам. И у меня есть Турбо, который ради меня пойдет против всего мира.
Казань горела огнями, снег продолжал падать, укрывая следы нашей ярости. Но внутри меня навсегда остался тот маленький осколок утюга, который разбил мое сердце в ту ночь.