сестра кащея|турбо

Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что тяжелый армейский ботинок с грохотом врезался в мою дверь, вырывая меня из тревожного сна.
— Вставай, кобыла московская! — рявкнул голос Турбо за дверью. — Пять минут тебе, или пойдешь в школу с немытой рожей.
Я подскочила на кровати, запутываясь в колючем одеяле. В висках стучало, а в комнате было так холодно, что изо рта шел пар. Проклятый город. Проклятый брат. И трижды проклятый Валера, который возомнил себя моим надзирателем.
— Пошел нахер, Валера! — крикнула я, натягивая свитер прямо поверх ночнушки. — Я сама разберусь, когда мне вставать!
Дверь распахнулась. Турбо стоял на пороге, уже полностью одетый в свою неизменную куртку и шапку-фернандельку. Его лицо выражало крайнюю степень раздражения. Он обвел взглядом мой беспорядок, задержался на мне — растрепанной, с горящими от злости карими глазами — и брезгливо поморщился.
— Ты мне тут характер не показывай, поняла? — он шагнул в комнату, и я невольно вжалась в спинку кровати. — Кащей сказал: в школу. Значит, пойдешь и будешь там сидеть, как миленькая. Мне лишние предъявы от него не нужны из-за того, что ты, сука, выспаться не соизволила. Живо подрывайся. Жду на кухне три минуты. Время пошло.
Он вышел, с силой захлопнув дверь. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ненавижу. Как же я его ненавидела в этот момент. Его манеру приказывать, его уверенность в собственной правоте, его этот оценивающий, холодный взгляд.
Через десять минут мы уже шли по заснеженному двору. Снег под ногами скрипел, как зубы грешника. Турбо шел на полшага впереди, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не сбежала ли я.
— Слышь, — бросил он, не оборачиваясь. — В школе рот не разевай. С кем попало не трись. Будут спрашивать — говори, что от меня. Кто пальцем тронет — мне скажешь. Но если сама начнешь косячить, под пацанов подставляться или с чушпанами водиться — сама и выгребать будешь. Ясно?
— А «чушпаны» — это все, кто не носит такие же уродские шапки, как у тебя? — съязвила я.
Турбо резко остановился и развернулся ко мне. Он схватил меня за воротник куртки и притянул к себе так близко, что я почувствовала запах табака.
— Ты, малая, берега-то не путай, — прошипел он. — Это Казань. Тут за такие слова язык отрезают. Ты здесь из-за брата своего еще дышишь, так что фильтруй базар. Поняла меня?
Я смотрела в его глаза, стараясь не моргать. В них была такая первобытная ярость, что на мгновение мне стало по-настоящему страшно.
— Поняла, — выдохнула я.
Он оттолкнул меня и пошел дальше.
Школа №126 встретила меня гулом голосов и запахом хлорки. Турбо довел меня до самого кабинета директора, переговорил с ним в своем привычном стиле «коротко и дерзко», и, бросив на меня прощальный взгляд, полный предупреждения, ушел.
Меня определили в 9-й «Б». Когда я вошла в класс, все разговоры стихли. Я чувствовала себя экзотическим животным в зоопарке. Темные волосы, столичная одежда, вызывающий взгляд — я явно не вписывалась в местный пейзаж серых школьных форм.
— Садись вон туда, к Суворову, — учительница указала на парту в среднем ряду.
За партой сидел парень с живым, хитрым лицом и внимательными глазами. Он широко улыбнулся, когда я села рядом.
— Привет, москвичка, — шепнул он, как только учительница отвернулась к доске. — Я Марат. С Универсама.
Я удивленно подняла бровь.
— Алина. А откуда знаешь, что я москвичка?
— Слухами земля полнится, — Марат усмехнулся. — Говорят, Кащей сестру привез. И что Турбо теперь за тобой хвостом ходит. Тяжело тебе, наверное? Валера — парень правильный, но душный, как старый подвал.
Я невольно улыбнулась. Это было первое нормальное общение за последние два дня.
— Не то слово. Он ведет себя так, будто я его личная собственность.
— Ну, он за тебя головой отвечает, — Марат пожал плечами. — У нас так принято. Но ты не парься. Если что — я подсоблю. Мы же теперь одноклассники, получается?
Марат оказался на удивление легким в общении. В отличие от тяжелого, вечно недовольного Турбо, Марат постоянно шутил, рассказывал истории про район и про то, как они «делят асфальт». С ним я впервые за долгое время почувствовала себя просто девчонкой, а не «сестрой Кащея» или «проблемой Турбо».
После уроков Марат предложил:
— Слушай, Алин, пойдем в «видеосалон»? Там сегодня «Рэмбо» крутят. Заодно по городу прогуляемся, покажу тебе, где тут чья территория, чтоб не забрела случайно к «Хади Такташ».
Я вспомнила строгий наказ Турбо возвращаться сразу домой, и в моей голове созрел план. Мелкая месть — это всегда приятно.
— Пойдем, — решительно сказала я.
Мы гуляли часа три. Марат купил мне мороженое (которое я ела на морозе, рискуя ангиной), мы смеялись над какими-то местными байками. С ним было весело. Он был «своим», но при этом в нем оставалось что-то человеческое, не забитое до конца пацанскими понятиями.
— Марат, а Турбо... он всегда такой? — спросила я, когда мы шли по парку.
— Какой «такой»? — Марат затянулся сигаретой, которую прятал в рукаве.
— Злой. Будто у него внутри постоянно что-то кипит.
— Валера-то? — Марат хмыкнул. — У него жизнь не сахар была. Он за Универсам горой стоит. У него всё по полочкам: тут свои, тут чужие. Он не злой, он... напряженный всегда. Но ты его не зли лишний раз, Алин. Он если сорвется — мало не покажется.
— Да плевать мне, — бросила я, пнув ком снега. — Я не собираюсь под его дудку плясать.
Когда мы подошли к моему подъезду, уже совсем стемнело. У входа стояла знакомая темная фигура. Турбо. Он стоял, прислонившись к стене, и курил, глядя в пустоту. Увидев нас, он медленно выпрямился. Его поза не предвещала ничего хорошего.
Марат заметно напрягся, но постарался не подать виду.
— О, Турбо, здорово! — весело крикнул он. — А я вот Алину проводил, чтоб по темноте не шастала.
Турбо подошел к нам. Он проигнорировал Марата, впившись взглядом в меня. Его глаза сузились, а челюсть так плотно сжалась, что заходили желваки.
— Ты где была? — голос был тихим, и от этого становилось еще страшнее.
— Гуляла, — я смело посмотрела на него. — Уроки закончились рано.
Турбо перевел взгляд на Марата.
— Маратка, ты че, берега попутал? Я тебе че вчера на сборах говорил? Отойди от нее.
— Валер, да ладно тебе, мы просто одноклассники... — начал было Марат.
— Рот закрой! — внезапно рявкнул Турбо, шагнув к Марату. — Еще раз увижу тебя рядом с ней вне школы — отошью нахрен. Ты меня услышал?
Марат поднял руки в примирительном жесте, бросил на меня сочувственный взгляд и быстро ретировался. Я осталась один на один с разъяренным Турбо.
— Ты че творишь, блять?! — он схватил меня за плечо и буквально затащил в подъезд. — Я тебе че сказал? Домой сразу! Ты че, специально меня выбешиваешь?
— Отпусти меня! — я пыталась вырваться. — Ты мне не отец и не муж! Я буду гулять с кем захочу!
Мы влетели в квартиру. Турбо захлопнул дверь и прижал меня к ней, нависая всем телом. От него исходила такая мощная волна злости и чего-то еще, чего я не могла разобрать.
— Слушай меня сюда, — прошипел он, его лицо было в сантиметре от моего. — Если ты думаешь, что можешь крутить хвостом перед пацанами, ты ошибаешься. Ты здесь под моей ответственностью. Если с тобой что-то случится, Кащей с меня спросит. А если ты начнешь с Мараткой или еще с кем-то мутить, это позор на весь Универсам. Ты понимаешь это своей тупой башкой?
— Тебе просто нравится командовать! — крикнула я ему в лицо. — Тебе плевать на позор, тебе просто нужно, чтобы все было по-твоему! Ты ревнуешь, что ли?
Слово «ревнуешь» повисло в воздухе, как тяжелый дым. Турбо на секунду замер. Его взгляд изменился — в нем промелькнуло замешательство, которое тут же сменилось еще большей яростью.
— Ревную? — он издал короткий, сухой смешок. — Тебя? Да ты мне на хрен не вспалась, принцесса зачуханная. Мне просто не улыбается из-за твоих гулянок перед пацанами оправдываться.
Он резко отпустил меня, и я чуть не упала.
— Марш в свою комнату, — приказал он, отворачиваясь. — Чтоб до утра я тебя не слышал. И завтра в школу я тебя лично отведу. И заберу. Поняла?
— Ненавижу тебя, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия.
— Взаимно, — бросил он, уходя на кухню.
Я закрылась в комнате и рухнула на кровать. Сердце колотилось в горле. Почему он так взбесился? Из-за Марата? Или из-за того, что я его не послушалась? Я лежала и слушала, как на кухне Турбо гремит посудой, как он ходит взад-вперед по коридору. В какой-то момент всё затихло. Я встала, чтобы попить воды, и тихонько приоткрыла дверь. Турбо сидел на табуретке у окна. В комнате было темно, только свет уличного фонаря падал на его лицо. Он не курил. Он просто сидел, обхватив голову руками. Весь его боевой вид куда-то исчез, осталась только бесконечная усталость. Я хотела выйти и сказать что-нибудь колкое, но слова застряли в горле. В этот момент он не казался мне монстром. Он казался... потерянным. Таким же потерянным, как и я в этом холодном городе. Но стоило мне случайно задеть дверную ручку, как он тут же вскинулся.
— Чего не спишь? — снова этот грубый, колючий тон. — Иди ложись, завтра рано вставать.
— Я пить хочу, — буркнула я, проходя мимо него к крану.
Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не отрывался от меня, пока я пила, пока вытирала губы, пока шла обратно.
— Алина, — негромко позвал он, когда я уже была в дверях своей комнаты.
Я остановилась, не оборачиваясь.
— Не гуляй с Маратом. Он хороший парень, но... он еще пацан. А ты... ты девчонка Кащея. К тебе другие требования. Не подставляй его. И меня не подставляй.
— Кащей меня сюда сбагрил, как ненужный хлам, — горько сказала я. — Ему плевать.
— Мне не плевать, — едва слышно произнес Турбо.
Я обернулась, но он уже снова смотрел в окно, и его лицо было каменным, не выражающим ни единой эмоции.
Следующая неделя превратилась в игру на выживание. Турбо действительно забирал меня из школы. Он стоял у ворот, хмурый и неприступный, пугая своим видом младшеклассников и заставляя учителей ускорять шаг.
Марат всё равно находил способы пообщаться. Мы перебрасывались записками на уроках, смеялись на переменах. Он был моим единственным глотком свежего воздуха.
— Слышь, Алин, — прошептал Марат на алгебре. — В субботу дискотека в ДК. Пойдешь?
— Турбо меня не пустит, — вздохнула я. — Он меня под замком держит.
— А мы его не спросим, — Марат подмигнул. — Там все наши будут. Пацаны, музыка... Потанцуем. Я тебя через окно вытащу, если надо.
Идея была безумной. Идея была опасной. И именно поэтому она мне понравилась. В субботу вечером Турбо ушел «на сборы».
— Буду поздно, — бросил он, застегивая куртку. — Дверь запри, никому не открывай. Если вернусь и тебя не будет — пеняй на себя.
Как только дверь за ним захлопнулась, я бросилась к шкафу. Достала свою лучшую юбку, накрасила глаза гуще обычного. Сердце бешено колотилось. Я знала, что играю с огнем, но желание почувствовать хоть каплю свободы было сильнее страха.
Марат ждал меня внизу.
— Вау, — он присвистнул, оглядывая меня. — Турбо точно с ума сойдет, если увидит. Ты выглядишь... опасно, Алин.
— Пошли уже, пока я не передумала, — засмеялась я.
Дискотека в ДК была пропитана запахом пота, дешевого парфюма и азарта. Играл «Ласковый май», под потолком крутился зеркальный шар. Мы с Маратом танцевали, проталкиваясь сквозь толпу. Я чувствовала себя живой. Впервые с момента приезда в Казань я не чувствовала себя вещью.
Но сказка закончилась быстро.
Музыка внезапно прервалась. Толпа у входа заволновалась, расступаясь. Я увидела их — группу парней в спортивных куртках. Впереди шел Турбо. Его лицо было бледным от ярости, а глаза метали молнии. Он не смотрел на танцующих, он искал цель. И он её нашел. Наши взгляды встретились. В этот момент я поняла, что совершила самую большую ошибку в жизни. Турбо шел прямо ко мне, расталкивая людей. Марат попытался загородить меня, но Турбо просто отшвырнул его в сторону одним движением руки.
— Домой. Сейчас же, — его голос перекрыл даже гул в зале, хотя он не кричал.
— Нет! — я упрямо вскинула подбородок. — Я имею право...
Он не дослушал. Он схватил меня за руку так сильно, что я вскрикнула, и буквально поволок к выходу. Пацаны из Универсама стояли у дверей, молча наблюдая за сценой. Никто не посмел вмешаться. Даже Марат, поднявшись с пола, только виновато отвел глаза.
На улице Турбо не отпустил мою руку. Он тащил меня по сугробам, не разбирая дороги.
— Ты совсем страх потеряла?! — сорвался он на крик, когда мы отошли на приличное расстояние от ДК. — Я те че говорил, блять?! Я те русским языком сказал — дома сидеть!
— А кто ты такой, чтобы мне указывать?! — я захлебывалась от рыданий и злости. — Ты мне никто! Просто цепной пес Кащея!
Турбо резко остановился и развернул меня к себе. Он тяжело дышал, его лицо было совсем рядом.
— Пес? — прошипел он. — Ну раз пес, так не обижайся, когда укушу. Ты хоть понимаешь, что там могли быть пацаны с другого района? Ты понимаешь, что тебя могли использовать, чтобы нажать на Кащея или на меня? Ты для них — мишень!
— Да мне плевать на твои разборки! — выкрикнула я. — Я просто хотела танцевать! Я хотела быть человеком, а не твоим заключенным!
— Ты будешь делать то, что я скажу! — он сорвался на хрип. — Потому что я так решил!
— Почему? Почему тебе не всё равно? Отдай меня брату, пусть он меня запрёт! Тебе-то какая разница?!
Турбо вдруг замолчал. Его рука, сжимавшая моё плечо, дрогнула. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, чего не ожидала увидеть никогда. Это была не злость. Это была дикая, невыносимая боль вперемешку с отчаянием. Он резко притянул меня к себе и зарылся лицом в мои волосы. Я замерла, боясь пошевелиться. От него пахло морозным воздухом и горьким табаком.
— Потому что я за тебя боюсь, дура... — выдохнул он мне в макушку. — Ты же ни хрена не понимаешь. Ты же... ты же как огонек в этом болоте. Тебя же сожрут и не подавятся.
Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудную клетку — быстро, рвано. Моя ненависть вдруг начала таять, сменяясь странным, пугающим теплом. Я не обняла его в ответ, но и не оттолкнула.
Он отстранился так же резко, как и притянул. Снова надел свою маску холодной жестокости.
— Пошли, — буркнул он, пряча руки в карманы. — Завтра получишь у меня. Оба получите — и ты, и Маратка.
Мы шли к дому в полном молчании. Но это молчание уже не было враждебным. Оно было тяжелым, полным недосказанности и того странного, пугающего чувства, которое начало прорастать между нами в ту морозную казанскую ночь.
Я знала, что завтра он снова будет на меня орать. Знала, что снова будет называть «малой» и «обузой». Но я также знала, что за этой грубостью скрывается что-то еще. Что-то, что он сам в себе боялся признать.
И, честно говоря, я боялась этого не меньше него.