Разменная монета
Казань встретила меня колючим, пронизывающим до костей снегом и серым небом, которое, казалось, давило на плечи всей своей тяжестью. Я стояла на перроне, сжимая в руках ручки тяжелого чемодана, и чувствовала себя вещью, которую отправили бандеролью туда, где ее никто не ждал. Родители сдались. «Алина, ты стала неуправляемой», «В этом городе у тебя плохая компания», «Пусть за тобой присмотрит брат». Эти фразы звенели в ушах, как заезженная пластинка. Они думали, что отправляют меня на перевоспитание к старшему брату, но они забыли — или просто не хотели знать, — кем на самом деле он стал, которого весь город теперь знал под кличкой Кащей.
Я не видела его три года. И, честно говоря, не горела желанием видеть еще столько же. До дома Кащея я добиралась на дребезжащем автобусе, ловя на себе липкие взгляды местных пацанов в одинаковых козырьках. Я смотрела в окно, поправляя выбившуюся темную прядь волос. Мои карие глаза в отражении стекла выглядели какими-то чужими, в них застыла глухая обида на весь мир. Квартира Кащея встретила меня запахом застоялого табачного дыма, перегара и дешевого одеколона. Сам брат сидел на кухне, закинув ноги на стол, и лениво ковырял вилкой в банке консервов. Увидев меня, он даже не встал. Только прищурился, оглядывая с головы до ног.
— Приперлась всё-таки, — вместо приветствия бросил он. — Мать звонила, плакала. Сказала, если я тебя не возьму, ты в тюрьму сядешь или по рукам пойдешь.
— Я тоже тебе не рада, Кащей, — я с грохотом поставила чемодан в прихожей. — Мог бы и не забирать. Я бы сама как-нибудь...
— «Сама»? — Кащей резко вскочил, и стул с грохотом отлетел к стене. Он подошел вплотную, обдавая меня запахом спиртного. В его глазах не было братской любви — только раздражение и холодный расчет. — Ты в Казани, малая. Тут «сама» долго не живут. Но и нянчиться я с тобой не собираюсь. У меня дела, у меня район. Ты мне здесь как кость в горле.
— Так дай мне денег на обратный билет и забудь! — крикнула я, чувствуя, как закипает ярость.
Кащей вдруг криво усмехнулся. Эта ухмылка не предвещала ничего хорошего. Он медленно подошел к телефону, набрал номер и коротко бросил в трубку:
— Турбо, подтянись к «качалке» через десять минут. Дело есть. Живое дело.
Он повернулся ко мне, вытирая руки о грязное полотенце.
— Собирайся. Жить ты у меня не будешь. Я найду тебе «куратора». Будешь под присмотром пацанов, чтоб не отсвечивала и фамилию мою не позорила.
Мы шли по заснеженным дворам Универсама. Кащей шел впереди, не оборачиваясь, а я едва поспевала за ним, волоча чемодан по сугробам. Нас встречали группы парней — они затихали, когда видели брата, кивали ему с уважением, переходящим в страх.
«Качалка» находилась в подвале. Тяжелая железная дверь со скрипом поддалась, и мы спустились вниз. Внутри было душно. Запах железа, пота и старой резины ударил в нос. Несколько парней в спортивных костюмах зависли на турниках и брусьях, провожая меня недоуменными взглядами.
В углу, у боксерской груши, стоял высокий парень. Широкие плечи, кудрявая копна волос, резкие черты лица и взгляд — холодный, пронзительный, как острие ножа. Он медленно разматывал бинты на руках, не сводя с нас глаз.
— Здорово, Кащей, — голос у него был низкий и какой-то сухой. — Что за девчонка? Чушпанская какая-то.
Я вспыхнула. «Чушпанская»? Да он на себя в зеркало смотрел?
— Это Алина. Сестра моя, — Кащей бесцеремонно толкнул меня вперед. — Из Москвы приехала. Родители сплавили, а мне она на хрен не сдалась. В общем, Турбо, она теперь на тебе.
Парень, которого назвали Турбо, замер. Он медленно перевел взгляд с Кащея на меня, и в его глазах отразилось явное отвращение.
— Ты шутишь? — Турбо усмехнулся, обнажив зубы. — Я тебе что, нянька? У меня сборы, у меня пацаны, у нас дележка территории на носу, а ты мне бабу вешаешь? Еще и свою?
— Это не просьба, Валера, — голос Кащея стал стальным. — Она будет жить в той пустой ко мнате в твоем бараке. Ты за ней присматриваешь. Чтобы из дома — только в магазин или в школу, если устрою. Чтобы ни один волос с головы не упал, и чтобы ни с кем из левых пацанов я её не видел. Понял?
Турбо подошел ко мне вплотную. Он был намного выше, и мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. От него пахло морозом и чем-то резким. Он оглядел мое лицо, задержавшись на карих глазах, и я увидела в его взгляде не просто неприязнь, а настоящую ярость.
— Понял, — процедил он, не отрывая от меня взгляда. — Но если она выкинет хоть один фокус, я её в снегу закопаю, и мне плевать, чья она сестра.
— Вот и договорились, — Кащей хлопнул его по плечу и, даже не взглянув на меня, направился к выходу. — Вещи заберешь. Бывай.
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди подвала, окруженная пацанами, которые начали перешептываться.
— Ну что, принцесса московская, — Турбо сплюнул на пол и подхватил мой чемодан так легко, будто он был пустым. — Пошли. И не дай бог ты хоть слово скажешь по дороге.
— Я никуда с тобой не пойду, — я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не вещь, чтобы меня передавать из рук в руки.
Турбо резко обернулся. В одно мгновение он оказался рядом, схватил меня за локоть и сдавил так, что я едва не вскрикнула.
— Слушай сюда, — прошипел он мне в самое ухо. — Мне ты здесь даром не сдалась. Ты для меня — лишний геморрой. Но слово пацана дано, и я его сдержу. Либо ты идешь сама, либо я тебя за шкирку потяну по всему району. Выбирай.
Я смотрела в его серо-голубые глаза, в которых сейчас бушевала метель, и понимала: он не шутит. В этом человеке не было ни капли жалости. Только дисциплина, злость и преданность своим пацанским законам.
— Отпусти локоть, — процедила я сквозь зубы. — Я сама дойду.
Он разжал пальцы, оставив на моей коже красные пятна.
— Быстрее. У меня нет времени на твои капризы.
Мы вышли на улицу. Темнело. Фонари горели тусклым желтым светом, выхватывая из темноты обшарпанные стены домов. Турбо шел впереди широким шагом, не заботясь о том, успеваю я или нет. Я смотрела на его прямую спину, на его уверенную походку и чувствовала, как внутри закипает ненависть.
За что? За что родители так со мной? За что брат меня предал? И почему я должна подчиняться этому самовлюбленному грубияну, который смотрит на меня как на грязь под ногтями?
Дом, куда он меня привел, выглядел не лучше подвала. Обшарпанный подъезд, скрипучие ступени. Его квартира была обставлена скудно: кровать, стол, пара стульев и старый шкаф.
— Вот твоя конура, — он указал на маленькую комнату в конце коридора. — Правила простые: без меня не выходить. К двери не подходить, если кто-то стучит. Вести себя тихо. Если узнаю, что куришь или еще чего — лично руки оторву.
— А дышать мне можно без твоего разрешения? — язвительно спросила я, заходя в комнату.
Турбо остановился в дверном проеме. Он медленно оглядел меня, и на его губах появилась злая усмешка.
— Дыши, пока я добрый. Но запомни, Алина: здесь ты никто. Ты просто обуза, которую мне навязали. И не надейся, что я буду с тобой милым.
Он с грохотом закрыл дверь, и я услышала, как в замке повернулся ключ. Я осталась в темноте, одна в чужом городе, в плену у человека, который меня ненавидел.
Я опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Слезы жгли глаза, но я не дала им вытечь. В этой Казани, среди этих «пацанов», слезы были слабостью. А слабость здесь означала смерть.
«Ничего, Турбо», — подумала я, глядя в темное окно. — «Ты еще пожалеешь, что согласился меня охранять. Я устрою тебе такую жизнь, что ты сам будешь умолять Кащея забрать меня обратно».
В ту ночь я еще не знала, что эта ненависть — лишь начало долгого и болезненного пути, который свяжет нас крепче, чем любые законы улиц. Но пока... пока в моей душе была только стужа, такая же ледяная, как казанская зима за окном.
Комментарии