Time with initials

In vino veritas
(Правда в вине)

Я не помню, с чем это было связано: то ли с тем, что я много болел, а то ли из-за не сахарной жизни.

В детстве я поражался, насколько величественны эти белокаменные здания и как красивы иконы и росписи. Они меня восхищали, заставляли сдерживать слёзы, каждый раз при виде внутреннего убранства.

Помню, родители рассказывали, как я, маленький, тыкал пальцем в купола церквей, когда мы проезжали их на машине или проходили.

Помню, как вышел раньше, чем вышли другие. Мне нравится видеть, как люди выходят из церкви радостными. Видеть в их глазах надежду, веру и любовь — это прекрасно.

Когда она выходит из церкви и улыбается, все мысли и тяжесть исчезает, как... Даже сравнения придумать не получается. И я улыбаюсь в ответ.

Лина... Я люблю мою сестру. Она дала мне многое: как взгляд на мир, так и друзей, а точнее, она стала для меня самым главным другом. Лина мне рассказывала про книги и фильмы. Вместе с ней мы очень часто ставили какие-то сценки или играли, беря роль какого-то персонажа на себя.

На самом деле, мы всей семьёй жили в Москве, но переехали из-за свежего воздуха, мне тогда было одиннадцать.

Я и Лина тяжело это пережили. Я справлялся лучше, ведь я был общительным и любопытным ребёнком. А вот Лина — нет.

Но я этого не замечал. Лина так же играла со мной и болтала. Она была единственным и верным моим другом. Конечно, в городе я гонял футбол с мальчишками, бегал с ними наперегонки, болтал, играл, но всё это было не то. Хотелось чего-то... другого. Хоть это было и странно для парня.

Но любовь к сестре не помешала мне познакомиться с ребятами из села. Лина тоже подружилась с ребятами, и мы все вместе проводили время.

Помню, как один раз мы пошли на речку. Все начали купаться и брызгаться. В итоге они затащили в воду и меня. Солнце играло в волосах, глазах, воде и в камнях. Лица смазались. В моменте не важны лица. Важны эмоции, эмоции, эмоции! Будем импрессионистами!

Солнце, прекрасное солнце! Ярило, Аполлон, Соль, Иисус, Аллах... Не важно, кто даровал миру это светило, важно, кого оно освещает.

Сейчас это солнце грело и ласкало своим языком невинных и счастливых детей, свободных и гордых.

Рыба боялась, камни летали, а брызги падали на кожу.

Помню, как рыбаки ругали нас за это и с недовольными лицами протирали пот со лба от жары.
Помню, как приходили потом все мокрые и озябшие домой, а мама встречала нас с наказами, но с такими счастливыми глазами!

***
НО

никогда не бывает счастливых концов. Да и концов не бывает.
Сколько я ни любил смысл, который дают эти две буквы, «но», всегда появляются.

Мой отец внезапно пропал.
Последний раз я его видел поздно вечером, когда моя мать заливалась слезами, а мой отец успокаивал её. А потом... я его не видел.

Тогда я был слишком мал, чтобы понять, что произошло.
Сестра ходила мрачная, она всё понимала.

Это было то чувство, когда ты как будто отделён, будто ты что-то не знаешь. Чего-то важного и нужного. Что знают все, но ты к этим «все» не относишься.

И вот однажды мы все пошли в церковь. Я не понимал, зачем мы туда идём.

Тогда мир приобрёл другие краски: краски серого и тёмно-синего.

Никто не смеялся и не плакал, это была гробовая тишина боли и крика. Это была мёртвая и страшная тишина.
Перед алтарём стоял большой гроб, накрытый белой тканью. Это знание заставило меня застыть и отдаться липкому ужасу.

Я что-то упускал, чего-то не знал. Я хотел спросить, но ком в горле, заставляющий молчать, не давал мне выдавить слово. Все были в чёрном. Я не очень любил этот цвет, но белый теперь я не любил больше.

Я смотрел в лица людей, и ничего не видел. Они были пусты, будто всё, что отличало людей от призраков, выкачали.

Я взглянул в бок и увидел два янтарных, демонических глаза. Они были далеко, но они были чёткими.
Мальчик, обладатель этих глаз, смотрел насмешливо. Он был единственным, кто был жив, единственный, кто понимал и был жив!

Я нахмурился. Более старший человек, скорее всего его отец, потрепал его по плечу, и он перестал смотреть на меня.
Я запомнил. Я не знаю, кто он, но я его запомнил. Я запомнил его глаза. Навсегда.

После проповеди наша мать отправила меня и Лину подождать её на скамейке рядом с церковью.
Мы сели на деревянную поверхность. Лина злилась, я видел это.
— Почему он такой? — вырвалось у девочки.
Я не понимал, о чём она.
— Почему Бог не спас его?! — зло и истерично вскрикнула она.

Я испуганно и непонимающе смотрел на Лину. Она заметила этот взгляд.
— Почему Бог не защитил нашего отца?
Я не понимал.
— А что с ним?
— Не делай вид, будто не понимаешь! — она судорожно выдохнула.
— Что я должен понимать? — упрямо спросил я.
— Наш отец умер! Он лежал в гробу только что перед тобой!

Я начал прокручивать эти слова у себя в голове. Когда я их осознал, к горлу подкатился горький комок.
— Почему Бог не спас его? — Как сумасшедшая вторила она. — Он должен был! Мы молились за отца! Он не мог! — а затем слёзы...

Соль раньше ценилась на вес золота. Интересно, что человек может производить её литрами.

Лина сорвала с себя крестик. Я поднял его. На меня смотрел тот, кого когда-то распяли из-за людских грехов. Тот, кто милосердно показывал людям свет. Тот, кто пожертвовал собой и простил людей за их глупость.

Я спрятал золотой крестик в карман.
Я не понимал. Я не понимал. Точнее, я не
хотел
понимать.

Смерть отца пошатнула семью. Лина начала ссориться с мамой. Когда с утра я слышал крики и ругань, мне хотелось не вылезать из-под одеяла. Я слышал, как бьются вдребезги наши остатки семьи. Как бьются наши сердца. Лина прекращала ходить с друзьями гулять и начала дичать. Я не разговаривал с ней, потому что боялся, что она стала другим человеком. Более жестоким и странным. Она стала другим человеком.

***

Везде стоял шум и гам. Везде была музыка, она заполняла все уголки сознания и тела. Так и надо.

Я запрыгнул на барный столик. Здесь все друг друга знают. Здесь люди рождаются и умирают. Здесь знают меня.

Люди начали хлопать в ладоши, по барной стойке, подбадривая. Я выпил пару стаканов алкоголя, этого было достаточно, чтобы приняться танцевать на дереве, стуча каблуком. Я не люблю алкоголь, но если ты что-то не любишь, это не значит, что ты не можешь вливать это в себя.

Было приятно. Глаза смотрели, пожирали тебя. Они любили тебя, восхищались тобой. А тебе было почти всё равно. Ты просто танцуешь, подхваченный ритмами музыки. Мимолётный момент счастья, который раньше возникал у меня без помощи чего-то.

Вокруг меня кружились лица, стаканы, лампы и столы. Деревянные шкафы, набитые алкоголем и бокалами. Янтарные глаза. Глаза в глаза. Картер.
Что-то пролетело в моём сознании, что-то непонятное. Будто, может быть, даже король Стыд посетил мой разум. Всё-таки я откинул эти мысли и унёсся под музыку Аполлона.

В такие моменты все чувства просто вылетают из головы и сердца, и остаётся только счастье. Только красивое, безрассудное счастье и блеск отполированного деревянного стола.

Я творец, и я так вижу.

Я так и не понял, как Кристофер оказался сидящим прямо за столом, на котором я танцевал. Он подсел к остальным людям, будто влился в щель, как вода. Все хлопали в такт, даже он.

Люди мелькали. Лица, улыбки: хищные и добрые, глаза: голубые, карие, зелёные. Краем глаза я заметил, что один старый мужчина крутил в руках мои золотые часы...

Музыка стихла, прозвучали последние аккорды, и я обессилено сел на пятую точку на стол, согнув ноги в коленях, а потом, закидывая одну на другую и вытягивая их так, чтобы они находились сбоку от головы Кристофера и не касались её.

Мужчины с часами не было.
— И что это было? — спросил Кристофер, может быть, с восхищением, а может, и нет. Но улыбка точно была. Вечно улыбается, подлец!
— Я танцевал, — пожал плечами я.
— Просто захотел и затанцевал?
— Да. Я захотел — я затанцевал. Кто не рискует, тот не пьёт.
— Шампанское?
— Ну и его тоже.
Кристофер улыбнулся, я улыбнулся в ответ. Мы оба засмеялись.
Картер встал с места, поправляя карманы брюк и взглянув на левую руку, где у него были недешёвые наручные часы.

Мы весело покинули здание. Я был пьян и расслаблен. Писатель шёл спокойно, но иногда отвечал на мои шутки и смеялся. Я же хватался почти за каждый столб и кружился, держась за металлическую поверхность, чтобы не упасть. Но я падал. Вставал. В конце концов я приземлился на скамейку. Кристофер достал сигареты и, чиркнув спичкой, задымил.

Моё тело развалилось на лавочке и вытянуло ноги, как коровья лепешка. Мои глаза смотрели в небо. В пустое чёрное небо, покрытое кучкой глаз, наблюдающих за глупостью и слабостью людей. Я смотрел, но не видел.

В глазах плыло, а в груди был ком. Это чувство, сравнимое разве только с болью. Когда перед глазами пелена...

— Почему ты такой? — задумчиво спросил меня мой друг, о котором я успел забыть.

— Какой? — Мой язык еле шевелился, поэтому получалось лишь шипеть, как змей, что позабавило Кристофера.

— Свободный снаружи, но запертый внутри.

Кристофер умел выбирать выражения. Именно запертый, потому что каждый такой человек был заперт кем-то или сам собой, по какой-то ужасной причине. Мы не закрыты, а заперты.

Я лишь усмехнулся и проговорил его слова ещё раз лишь губами, звука не было. Моя голова откинулась на спинку лавочки.
— Почему... Я не люблю это всё. И людей тоже. Всё, что у них в мыслях. — Я вяло поднял руку и пальцами ткнул в висок. — Всё, что у меня в мыслях...

Я говорил, запинаясь. Удивительно! Я строил из себя уверенного и лучшего человека, который как будто воспитывал в себе гордость и эгоистичность. Все считали, что такой человек, как я, должен говорить ораторски, с мастерством, ведь ко мне тянутся люди. Но... Но я, как и любой другой смертный, говорю, останавливаясь, скача с темы на тему и кидая замудренные обороты, которые не все понимают. — Извини... Я отвык.

Он, на удивление, всё понял.