Горечь дара 2. Темный маг

Работая с людьми, Варнас понял уже давно: некоторым людям лучше выбора не давать. Они и сами не знают, чего хотят, к чему на самом деле стремятся. Они винят богов в своих неудачах, не понимая... все это они выбрали сами...

Обычно боги не вмешиваются.

Но есть люди, которые слишком ценны, чтобы дать им уйти так легко.

Варнас обещал Рэми Аланне, и она его получит.

***

Скорее бы удрать из этого дома, пока от стыда не сгорел или от болезни, Рэми уже и не знал, что страшнее. Но излишне хитрый Бранше и не думал сдаваться. Он широко улыбнулся, отобрал котомку и сказал:

— Сначала поешь с нами. Иначе я тебя не отпущу.

И посмотрел так, что Рэми поверил — не отпустит.

— Хорошо, — с тяжелым сердцем согласился он. — Но потом я уйду. Прости, но мне надо спешить.

Он не врал, спешить действительно надо было. Слабость все нарастала, кружилась голова, пересохло во рту. Еще немного — и он просто не сможет уйти. Хотя теперь этого хотел больше жизни.

Он никогда никому не навязывался и навязываться не собирается.

— Идем! — по-детски обрадовался Бранше, схватил Рэми за руку и потащил по узкому коридору. Хорошо, что здесь темно. Хорошо, что Бранше спешит и что-то говорит, и не слышит, как Рэми стонет сквозь зубы и пытается не выдать своей боли — сам того не зная, Бранше схватил его за больную руку и разбередил надплечье, и без того сходившее с ума от боли.

— Садись! — радостно сказал Бранше, устраивая Рэми на скамье в общей зале. Ставни тут были широко распахнуты, все вокруг купалось в мягких лучах желтого света, но сама зала от этого уютнее и гостеприимнее почему-то не стала. Уходить, надо уходить! Прямо сейчас, пока он еще может делать вид, что не ранен, что это всего лишь усталость после долгого пути...

Хозяйка торопливо накрыла добротный, потемневший от старости стол чистой льняной скатертью, расставила покрытые лаком чаши, принесла кувшинчик с вишневой наливкой. Все для дорогого гостя, только смотайся скорее — читалось в блеклых глазах. Рэми, уже жалея, что остался, сидел напротив Бранше и считал мгновения до того, как он сможет убраться.

Стыдно-то как! Паршиво. Так стыдно, что даже боль и слабость на время отпустили, будто затаились. И Рэми теперь мог спокойно подумать.

К Миру он не пойдет. Хоть и тянет с жуткой силой, хоть и кажется, что жизнь без Мира вдруг потеряла все краски, хоть и разливается по сердцу жуткая тоска, а по спине то и дело бьет кнут зова — все равно не пойдет! Потому что слишком уж оборотень был уверен, что Рэми никуда не денется, слишком легко хотел забрать все, что у Рэми осталось — его гордость, его свободу! Да кто ему разрешил-то?!

Бранше тоже ведь такой. Сидит напротив, улыбается, а так ли он прост, как казалось? Не архан он, не маг, щитов у него нет, а внутрь все равно не скользнешь, не почувствуешь его, будто мешает что-то да глаза отводит. А если Бранше с такой ловкостью обманывает магическое зрение, то тем более оставаться тут не стоит.

А с кем стоит? Почему этот дар все усложняет, а не облегчает? Сначала Жерл оказался другим, чем Рэми думал, теперь еще Бранше, дальше что? И идти теперь куда, верить, к демонам теней, во что и кому?

А Бранше, казалось, косых взглядов и не замечал. Рассказывал какие-то неинтересные и несмешные истории, подслушанные в городе, не спеша ел суп, усердно тянул время. Будто нарочно дразнил дрожащую от нетерпения хозяйку, которая разве что гостю еду в рот не пихала... торопилась выпроводить.

Что же, хозяйка тут была единственной, кого Рэми понимал и видел насквозь. И желания ее понимал. И уже принял решение: надо пойти в храм милосердия, попросить помощи. Говорят, там всем помогают, татуировок не смотрят. Правда, милосердие их недешево, отработать втридорога придется, но Рэми не привыкать. Лучше так, чем быть для кого-то обузой.

А потом? Самому устроиться в столице? С такой меткой в знаках? Бред... в леса придется податься. В бега... Одному-то ничего, а с матерью и сестрой что делать? Оставить на милость Эдлая? Поверить Занклу, который выпустил стрелу в спину? Проклятье, почему все так сложно?

Он так увлекся своими мыслями, что пропустил тот миг, когда Бранше стал смотреть на него гораздо внимательней. Рэми вздрогнул, чуть не подавился гороховым супом с бараниной и хотел вымученно улыбнуться, но Бранше уже отвел взгляд и вновь что-то сказал. Весело, с задором, будто и не было того взгляда.

И стало на миг стыдно. Поговорить бы с Бранше по душам. Как мужчина с мужчиной. Хорошо, Рэми, преступника, приютить друг не может, но двух работящих женщин — то дело другое. А тогда и в леса можно...

Да вот только слова застревают в горле. И не потому, что ноет рана, а потому что Бранше теперь уже неспокоен как-то. Сидит как на иголках, в глаза не смотрит, все больше по углам комнаты стреляет, будто ждет кого-то или чего-то.

Например, гостя. И когда в дверь внезапно постучали, Бранше расцвел улыбкой, вскочил на ноги и, кинув:

— Я открою! Рэми, здесь жди. Я мигом! — убежал.

Исчезла на кухне хозяйка, и Рэми, устав притворяться, что голоден, отодвинул от себя чашу с супом, потянулся к котомке и достал оттуда небольшой, с горошину, сгусток магии. Он положил светящийся желтым шарик на стол, открыл его коротким заклинанием и улыбнулся, когда будто наяву появились перед ним смеющиеся сестра и мать...

Лучше бы он дал себя поймать. Может тогда они могли бы вернуться в деревню... под опеку старейшины. А пока он в бегах...

— Ваша семья? — мягко спросил кто-то, и Рэми, вздрогнув, прикрыл сгусток ладонью.

Магия развеялась, оставив за собой едва уловимый аромат, и Рэми спрятал шар в карман, не зная до конца, как объяснить незнакомцу то, что он так легко справляется с магическими игрушками.

— Расстаралась для вас Алисна, — сказал незнакомец, садясь на место Бранше и принимаясь за суп. — Да, женщина непростая, но кашеварит отменно.

Рэми молчал, насторожено рассматривая сероглазого мужчину. Зим тому было не более тридцати. Стройный, даже худой, он казался обманчиво слабым. Но двигался с едва уловимой ловкостью, от которой у Рэми сразу же заныла спина и давно сошедшие синяки на боках. Вспомнил он, где видел подобное — у холодного как лед дозорного, которого Занкл часто ставил в тренировочных боях против Рэми. Что никогда не выбивался их сил и бил метко, больно и беспощадно.

А в казармах и разговорах он был таким же, как и незнакомец — спокойным и вежливым, и взгляд у него был такой же — вроде и на миг на тебе остановится, а до самой глубины душу выжрет. Слишком внимателен, такого не обманешь. Встать и уйти, но Бранше пока не возвращался, а уходить, не попрощавшись, Рэми не хотел.

Но уйти надо. И лучше прямо сейчас...

— Меня зовут Гаарсом, — разорвал затянувшееся молчание мужчина. — Бранше мне о вас рассказывал. И о беде вашей рассказал...

И когда успел-то? И что знает Бранше о его «беде»?

— Зря, — неожиданно даже сам для себя огрызнулся Рэми. — Мои беды не вашего ума дело.

— Так ли? — искренне удивился Гаарс. — Почему не едите, друг мой? Бранше говорил, что обычно вас не накормишь, а тут чахнете на глазах и даже одной чашки с супом осилить не можете. Ну же!

Он подвинул к Рэми чашу с уже остывшим супом и посмотрел так, что отказаться сил не хватило.

— Слишком много спрашиваете, — ответил Рэми, принимаясь за суп. — А мне надо спешить...

— Хотите уйти не попрощавшись? Бранше этого не переживет. Наш дружок на время вышел, но скоро вернется. Раньше, чем успеете доесть. Однако, мы продолжим. Вы не правы. Ваши беды еще как моего ума дело. Помнится, вы спасли Бранше жизнь? Он — мой друг. А у нас, знаете ли, за долги друзей принято платить.

— Даже если вас об этом не просят? — уйти хотелось все больше, где-то внутри разливался черной кляксой липкий страх. — Вы не можете понять, что вас это не касается?

— Нет, — невозмутимо ответил Гаарс, наливая себе немного наливки. — Меня это касается.

— С чего бы это?

— Вы часто помогаете другим, Рэми, пришло время помочь и вам. Думаю, что это было бы справедливым, не так ли?

— Не боитесь?

— А, Алисна, — усмехнулся Гаарс, подавая чашу с наливкой Рэми. Пить не хотелось..., но Рэми все же выпил. И боль слегка приутихла... слава богам! И разум просветлился. Но пить больше не стоит — в хмельном Рэми никогда силен не был. — Добрая душа, но на язык несдержанна... И... — он подался вперед, переходя на мягкий шепот. — Глупа слегка да наивна до жути, но то, молодой человек, между нами. Делали бы мы все так, как она хочет, давно бы сдохли от голода. Бедняжка думает, что повелитель и его советники правы, а мы — дураки, которые этого не понимают. Ведь мы идем против воли богов, а за это нам грозит страшная кара. Только... кто же знает, чего на самом деле хотят боги? И, может, это не совсем то, чему нас учили с самого детства? Например, ваш дар...

Рэми вздрогнул. Сглотнул вдруг ставшую густой слюну и опустил взгляд, сдаваясь. Почему бы и не сдаться, ведь Гаарс говорит правду? И искренен так, как давно никто не был искренен — Рэми видел его душу, как на ладони. Может, не совсем чистую, но открытую и сильную, которой приятно довериться. А довериться кому-то так хотелось... и когда это он стал таким слабым?

— Ваш дар — это драгоценность, а его так втоптали в грязь... жалко, не так ли, Рэми?

Рэми ничего не ответил, вновь отведя взгляд. Он давно уже ни с кем не говорил по душам, и теперь, хоть и слушал внимательно, но не знал ни что ответить, ни надо ли отвечать. И уже едва заметил, как Гаарс налил в другую чашу немного отвара из кувшина и передал ее через стол гостю, продолжив:

— Нет, Рэми, я не боюсь. Я всегда смогу отойти в сторону и сдать вас дозору — ведь я простой рожанин, не маг и мог не заметить вашей метки. Или не различить ее, а вы, такой коварный, обманули простого труженика, сказав, что это всего лишь завитушка на ваших татуировках. Но делать я этого не стану, если вы будете играть по нашим правилам.

— Вы мне угрожаете? — изумился Рэми, чувствуя, как поднимается внутри тугой волной гнев.

— Нет, — быстро ответил Граас, и магия, на счастье, отхлынула, лишь вспугнув комок боли внутри. — Но вы, что бы вы не говорили, пришли сюда за помощью. Бранше вам не может помочь. Я могу. И я объясняю, что я потребую за эту помощь. В конце концов, это не так и много...

— Чего вы хотите? — выдохнул Рэми.

— Лояльности. Бранше говорил, что вы всегда были верны своим близким. Такой же верности я потребую от вас для себя и своей семьи. Пейте, Рэми, это придаст вам сил.

— Хорошо, — Рэми пригубил из поданной чаши. — Чего еще?

— Вы должны войти в мой род, — Рэми вздрогнул, когда тон Гаарса неожиданно ожесточился, из легкого, осторожного, вдруг став жестко-деловым. — Добровольно. С такими знаками, что вы имеете сейчас, я за вас отвечать отказываюсь.

Рэми оторопел, сглотнул и продолжил лишь после долгой паузы:

— Я подумаю. Это... слишком важное решение... сейчас...

— Понимаю. И не тороплю. Сейчас вы устали и нуждаетесь в отдыхе. Ваша бледность ведь не случайность, не так ли? Вас лихорадит, друг мой. В таком состоянии принимать важные решения — глупость. А требовать принятия решения — подлость. Но, видя ваше сомнение, я все же закончу. Я отведу вас к одному хорошему человеку, который снимет лишние завитушки со знаков вашего рода. С моей защитой он сделает это в долг, но будьте осторожны, этот человек долгов не прощает. Я сделаю это вне зависимости от того, согласитесь ли вы на мое предложение или нет. Это будет вам наградой за помощь Бранше. Однако если вы хотите оставаться в моем доме и дальше, если вы хотите моего покровительства, вы должны войти в мой род. Увы, но это мое окончательное решение. Вы в состоянии его понять?

Рэми с трудом кивнул. От него не требуют сейчас ответа. И хорошо. Завтра... все завтра, когда станет легче.

— Вот и ладушки. А теперь вы встанете и пойдете со мной. Доверитесь? Выдержите еще немного?

— У меня нет выбора, — вздохнул Рэми, устало потирая виски. — Все равно деваться некуда.

— Понимаю, — кивнул Гаарс раньше, чем Рэми понял, что сказал... — И потому вы поживете до выздоровления у меня. Живу я не один, но моя сестра не Алисна, она не будет вас мучить долгими нравоучениями. Еды у нас хватит на всех, мой род не настолько беден, чтобы несколько дней не суметь прокормить гостя, так что обременять меня вы не будете. За это время вы успокоитесь, отдохнете, осмотритесь, решите свою проблему со знаками рода и примите решение. А потом мы поговорим. Собирайтесь, Рэми. Не будем более нервировать Алисну, она и так многое пережила.

— Сомневаюсь, что смогу показаться на улице, — покачал головой Рэми. — Алисна сказала, что меня ищут.

— Алисна, как всегда, преувеличивает. Вас ищет только Арман да и то осторожно, почти тайно. Это попахивает личными счетами со старшим, но спрашивать вас не буду. Захотите, сами расскажите. Не захотите — дело ваше. Уберечь вас сил у меня хватит. Опустите капюшон пониже, не подавайте виду, что боитесь, и все обойдется — идти до моего дома недалеко, а там вы будете в безопасности. Коня пока оставим здесь. Хотя и дивно...

Многое тут дивно, но спорить уже сил не оставалось. Да и добраться до дома Гаарса оказалось делом нелегким. Рэми слабел с каждым шагом, голова кружилась, в горле невыносимо пересохло, а съеденное просилось наружу. Когда он в очередной раз оступился, Гаарс обернулся, шагнул навстречу, явно намереваясь помочь, но Рэми лишь отшатнулся:

— Все хорошо.

— Горды вы, молодой человек, — с легким укором заметил Гаарс. — По мне так излишне горды для рожанина. Дойдете хоть?

— Дойду, — прошипел Рэми, выпрямляясь.

Дойдет, хоть и расплывается все перед глазами, хоть и тошнит от горьковатого запаха пижмы, и ноги переставлять так сложно... Но дойдет... сам!

Когда они добрались до увитого ежевичником забора, Гаарс открыл замысловатым ключом калитку и пропустил Рэми внутрь. За калиткой оказался садик, усаженный бархатцами и настурциями, где сгибались от плодов у забора яблони. Без тягучей деревенской тишины и с розовощеким мальчонкой, что сбежал по ступенькам и с громким визгом бросился Гаарсу на шею:

— Мама, мама, дядя плишел!

Семья, подумалось Рэми. Теплая, искренняя, полная любви, в которой он был лишним. Боги, с каких пор он везде стал лишним?

Не в силах стоять, Рэми, тяжело дыша, оперся на борт колодца и поймал на себе встревоженный взгляд Гаарса. Гордость уже не спасала, ничего не спасало, а силы стекали на землю густым потоком. Плывет... все плывет...

— Чего кричишь? — засмеялся кто-то, и, с трудом подняв голову, Рэми еще успел заметить, как сквозь волны света по лестнице спустилась, вернее, скатилась полноватая рожанка лет тридцати. — День не видел, а как встречает. Аж завидно. Как я домой приду, так только: «Что мама принесла?» А как дядя, так сразу на шею!

— Не ворчи, Варина, — ответил Гаарс, сунув мальчику мешочек с чем-то, наверняка, с лакомством. — Сам знаешь, у мальчонки радостей совсем мало...

— Ты его балуешь, Гаарс.

— Варина, — оборвал ее Гаарс. — Не сейчас. Позаботься о госте.

— Бедный мальчик! — взмахнула руками Варина, сразу забыв о сыне. — Его одежда, плащ! Рис, а ну-ка живо беги в комнату дяди и подыщи чего-нибудь гостю на замену! А плащик я замочу, пока эти пятна его не испортили.

Рэми почувствовал, как заливаются жаром его щеки. Дома так не было — мать никогда не баловала его лаской. И ошеломленный слабостью и напором Рэми уже не сопротивлялся мягким толчкам Варины, что привели его в затемненную спальню. Почему все так плывет-то... и качается?

Варина проворно сняла с Рэми плащ, не заметила в потемках крови на тунике и хотела помочь гостю ее снять, но тут вмешался Гаарс:

— Имей совесть, женщина, выходи, это взрослый мужчина, не ребенок!

Варина вспыхнула и быстро выбежала из комнаты, а Гаарс подошел к окну и одним уверенным движением раздвинул тяжелые занавеси.

— Ну ты, друг, даешь! Давно сказать не мог?

Ответить Рэми не успел — беспамятство поймало его раньше.