6. Рэми. Побег - 1
Варнасу в чем-то было жаль этого юношу. Как и любой избранный богами, Рэми был страшно одинок... и Аши только усугублял это одиночество, отравлял душу носителя циничным ядом, вносил в нее сомнения. Но сейчас жалеть Рэми означало не жалеть себя... и Варнас со вздохом отошел от ока, сел на трон и закрыл на миг глаза.
Никто, даже они, боги, не знают, как будет лучше.
Никто не знает, куда завтра повернет судьба.
Никто, кроме Единого...
Так, может, и жалеть не стоило?
— Если твоя судьба оказалась в моих руках... значит, не я этого захотел.
***
Рассвет будил день, бодрил легкий морозец. Краснота разлилась по небу и понемногу светлела, сменяясь светло-голубой бездонной гладью. Тихо шелестели иголками сосны, увядал на поляне поздно цветущий чистотел.
Новый удар обрушился на бок, повалил на колени. Еще синяк будет. А Томас улыбается, перебрасывая палку с одной руки в другую. Показывая в очередной раз, насколько Рэми слаб и беззащитен. Проклятый! И даже сила не спасла. Не было этой силы!
— Знаешь, почему ты проигрываешь? — чеканил раздетый до пояса Томас, нанося новые удары. — Не потому, что дар меньше, о нет! Потому как ты — рожанин. Я — архан. И боги дали мне право связать твою силу, подчинять таких, как ты.
От удара по спине Рэми, тяжело дыша, упал на землю и стиснул зубы, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев. Не в арханах тут дело, в том, что Томас — его учитель. Но Рэми не просил себе такого учителя. Терпел, не в силах дождаться, когда «обучение» закончится. И тогда он, наконец-то, станет вновь свободным. А для этого надо усмирить проклятую силу. Взять в руки вожжи, чего никак не получалось. Ну почему?!
— Злишься? — смеялся Томас. — Я вижу твою злость. Любой архан увидит. Ты не можешь закрыться щитами, ты для меня, как на раскрытой ладони. Твоя сила воли, твоя способность все держать в себе... она сор под ногами. Как и для любого из нас. Помни об этом!
И вновь удар, по ногам, и вновь твердая земля под спиной. Рэми тихо застонал, пытаясь подняться. Да кто ж ему даст? Одно тихое "Лежи!" и тело обмякло, подчиняясь, хотя разум горел в огне гнева. А Томас сел рядом на корточки, проигрывая проклятой палкой, и сказал:
— Любой, даже самый слабый архан сильнее тебя, высший маг!
Рэми тихо взвыл от ярости. Его гордость истекала горючими слезами и хотелось, боги, как же хотелось, выпустить наружу силу, стереть усмешку с ненавистного лица, освободиться от тех пут, что ему навязали. Но... Как?
Томас ослабил хватку, и Рэми, наконец-то, дали встать. И даже позволили взять палку. Но легче, ради богов, не стало!
— Помни об этом, когда будешь делать выбор!
Выбор? Ха! Он пропустил удар и поплатился: живот разорвало болью, и Рэми вновь оказался в траве. Плечи обожгло крапивой, руки испачкались в густом соке чистотела. Стоявший у края поляны Занкл не смог сдержать снисходительной улыбки. Боги, зачем Томас позвал дозорных? Чтобы насладиться унижением Рэми?
Ярость слепила. Сила клубилась внутри и, скованная приказом учителя, не могла найти выхода. Беспомощность давила на плечи, мешала дышать, а ладони сами собой сжались в кулаки. Проклятый Томас!
А учитель улыбнулся на этот раз почти добро. Перебросил палку с правой ладони в левую и протянул свободную руку, помогая встать.
— Тот самый, о котором говорил Жерл, — ответил на полузабытый вопрос Занкл. Дозорный взял у Томаса палку и взглядом попросил учителя отойти. Томас подчинился — пока он держал силу Рэми в узде, дозорному опасаться было нечего.
— Я согласен с Томасом, — продолжил Занкл, — тебе необходимо знать от чего ты отказываешься. Один раз ты уже сказал "нет", и кому от этого стало легче?
Отказался?
Да о чем они говорят, ради богов?!
Занкл прошел по кругу, примериваясь, а Рэми охотно встал напротив, проигрывая палкой. Тренировки со старшим были гораздо проще и приятнее, чем тренировки с Томасом. Дозорный не издевался, пояснял все ровно и без усмешки, с ним Рэми чувствовал себя равным, а не униженным... учеником.
— Ждешь, что выберу иначе? — прошипел Рэми, делая выпад.
Дозорный легко ушел от удара, и палка его обрушилась на бедра, заставив упасть в траву.
— Да, Рэми! — Занкл вновь атаковал, и Рэми откатился, избегая нового поцелуя палки. — Я жду от тебя иного.
Тяжело дыша, заклинатель поднялся на одно колено. Исподлобья посмотрел на Занкла, и палка вдруг сама собой легла в ладонь, а через мгновение уже не Рэми, а Занкл лежал на земле, и воздух, подобно удару хлыста, разорвал приказ:
— Энхен!
Рэми удивленно опустил палку. Встревоженный Томас вернулся на место, с которого сорвался мгновение назад. А Занкл потер пострадавшее плечо и вдруг сказал:
— И ты даже сильнее, чем я думал.
— Откуда знаешь о моем выборе? — спросил Рэми, в свою очередь подавая дозорному руку.
Занкл помощь принял, похлопал Рэми по плечу и потянулся за туникой.
Откуда вы все знаете?
— Думаешь, мы с Жерлом были врагами? Не были... поначалу я к нему приглядывался, а постепенно стал уважать. Я давно ему рассказал о приказе Армана. Как и о том, кто должен его заменить. А Жерл... он даже не удивился. И доверил мне в ответ историю... твою.
— Почему именно мою?
— Потому что он уезжал, а я оставался. И он хотел, чтобы я не ошибся, не наделал сдуру глупостей. Когда он впервые перепутал тебя спьяну со своим сыном, он продал отцовский меч, чтобы заплатить жрецам за предсказание... о тебе. Жрецы были очень удивлены. Мягко говоря. Все расспрашивали Жерла, чью судьбу пытался он вычитать в зеркале правды, да Жерл не выдал... а тайна ритуала слишком свята... вот жрецы неохотно, а отстали.
— Что было в том зеркале? — удивленно выдохнул Рэми.
— Твой выбор. Второй раз. Выберешь так, как хочет Жерл, и сам будешь счастлив... но есть и другой путь.
— Путь чего?
— Жертвы. Встанешь на него и будешь орудием в руках судьбы. Смертоностным и безжалостным. Зато обретешь славу. А что лучше для воина, для архана, чем слава?
— Я не архан, — прошипел Рэми.
— Не архан, — ответил Занкл. — А теперь подумай. Только что ты положил меня, воина, на лопатки. Только что использовал мою силу против меня же и сам того не заметил. И хоть ты и вроде как рожанин, а можешь противостоять архану. Можешь. Если захочешь. Ни один рожанин этого не может. Даже такой как ты, Рэми.
— Тогда почему ты встал против меня? Не боишься смерти? От руки мальчишки?
— Брось, Рэми! — рассмеялся Занкл. — Никто и никогда, даже во власти ярости, вина, наркотиков, не убьет того, кого не хочет убивать трезвым. А если убил, значит, об этом тайно мечтал и думал. Ты не хочешь мне навредить. И поэтому я не опасаюсь. Но если на твоей дороге встанет враг...
— У меня нет врагов!
— У таких, как ты, они будут всегда, — усмехнулся краем рта Занкл. — Передышка закончена. Стойка, Рэми! — и обернулся к шагнувшим на поляну дозорным. — Ожел! Дэн! Покажите парнишке, что такое настоящая драка!
Тяжело дыша, Рэми поднял палку. Занкл же сказал, чтобы он близко не подходил к его дозорным. А что теперь? Но Томас улыбался, стоя на краю поляны, все так же держал крепко клубившуюся внутри силу. И Рэми понял: пока учитель сосредоточен на ученике, вреда ученик никому не причинит. И впервые порадовался навязанным узам. Но думать ему не дали — палка уже обрушилась на плечо, и злость понесла в новую драку.
***
Аланна спешилась и погладила волновавшуюся Лакомку. Лакомка мудрая, знает, что хозяйке плохо: тыкается мордой в ладони, даже яблоко не берет, чувствует. И вновь на глазах застывают слезы... но плакать она будет потом. В замке. А сейчас улыбнуться бы, пусть даже через грусть, не испортить этот день. Потому что он последний.
Медленно катилось к зениту солнце, разбивал влажный дух озера упругие волны жары. Плакали золотыми листьями и желудями дубы, шуршал невдалеке прибрежный рогоз, тянуло сыростью и холодом, и то и дело причесывал легкий ветерок спутанные кудри пожелтевшего пырея.
Рэми ждал на берегу. Как всегда. Будто ничего и не случилось. Гладил ластившегося к его ладоням бельчонка, улыбался и кормил задорного зверька лущеными орехами. А бельчонок принимал подарок, вольготно рассевшись на плече заклинателя и распушив горкой хвост.
Увидев Аланну, Рэми улыбнулся. Нежно опустил бельчонка на прибрежную траву, шагнул в лодку и протянул руку. Мало, этого было мало! И тепла в его глазах мало. И мягкости мимолетного прикосновения. И брошенного украдкой нежного взгляда. Лили права, всего этого мало!
И не радовала сегодня ни недолгая прогулка, ни нагретая солнцем малина, ни знакомая до последней травинки поляна, на которой Рэми, как всегда молча, расстелил плащ. И спросил вдруг, протягивая Аланне корзину:
— Твоя ненависть к жениху все еще не прошла?
Ненависть? А была ли она? Идэлан прохладен и спокоен, как полноводная река. С ним рядом хорошо. Как под крылом мудрого брата. Они часто разговаривали, обсуждали прочитанные книги. Идэлан всегда читал то же, что и Аланна. Будто искал общие темы для разговора. Всегда был подчеркнуто мягок и заботлив: привозил дорогие подарки, находил где-то редкие книги... При встрече и расставании целовал в щеку или в лоб, умудряясь не размазать вязь рисунка. Писал долгие письма, интересовался, как проходят приготовления к свадьбе. Не позволял Эдлаю даже близко к ней подойти, не то, чтобы обидеть. Был преданным другом и никогда не пробовал стать кем-то большим.
Как друга Аланна его и любила.
А как будущего мужа? Об этом думать не хотелось. И на брачном ложе ей представлялся совсем другой. И иные поцелуи тревожили сны ночами, и тоска по другому сковывала губы, когда она пыталась выдохнуть вслух запретные желания. Даже после обещания Варнаса Аланна не верила, что это возможно — быть с Рэми. Но и отказаться от него...
— Нет, — ответила Аланна и заглянула в корзину. — Его не за что ненавидеть.
И добавила едва слышно:
— Завтра я еду в Арленар.
Услышал? Нет? Даже бровью ведь не повел?..
Почему ты не понимаешь, ведь сегодня...
А в корзине манила отборная, налитая соком клюква. Но ни клюква, ни погожий денек, ни теплая улыбка Рэми не радовали. Горько было на душе, противно. И хотелось выплеснуть все это из себя, но как? Да и зачем? Кому это поможет?
Она пыталась вслушаться в его слова, в знакомое журчание его голоса. Раньше это успокаивало. А теперь она разбирала отдельные слова, но никак не могла понять смысла. Кажется, Рэми что-то рассказывал о Жерле. Кажется, что-то смешное и интересное. Кажется.
Поняв, что сейчас заплачет, Аланна отвернулась. Украдкой смахнула слезу и попыталась улыбнуться, потянувшись за новой ягодой. Надо выдержать еще немного. Надо запомнить этот день таким: залитым солнцем, счастливым. И спокойным.
Но Рэми будто что-то почувствовал. Голос его стал мягче, чуть задрожал нежностью, и вдруг почудилось, что ее с любовью укутали в мягкое одеяло, укачали на ласковых волнах.
Уходили из души горечь, обида, осталось лишь знакомое до боли бесшабашное счастье. И казалось, что еще чуть-чуть, и она расправит крылья и взлетит... А потом уже и умирать не страшно.
Какая уж разница, что будет завтра, если живет она сейчас? Если ладонь Рэми мягко накрывает ее, осторожно сжимает пальцы. И сердце вдруг пронзает молнией, расцветает яркими красками душа, растекается по груди сладкая истома.
Осмелев, Аланна села чуть ближе. Склонила голову на его плечо, прижавшись щекой к пахнущему жасмином плащу. Сегодня последний их день, сегодня можно все. И Рэми не возражал, но и не двигался, не пытаясь ни оттолкнуть, ни обнять. Аланна глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но уже не могла. Более не сдерживаемые, потекли по щекам горькие слезы, темными пятнами окропив его серую тунику.
Он ни о чем не спрашивал. Лишь на миг напрягся, и Аланна испугалась, что сейчас он ее оттолкнет, как тогда, на озере. Но Рэми лишь вздохнул глубоко и вдруг обнял, прижал к груди, мягко поцеловал в волосы.
А потом начал укачивать, успокаивая, нашептывая ласковые слова. Как он ее называл? Синеглазое солнышко, мое синеглазое солнышко... Когда-то давно это помогло... когда-то этого хватило... Не сейчас... Сейчас ей безумно хотелось чего-то большего, только она и сама не знала чего.
Она прижалась к Рэми еще сильнее, вслушиваясь в его тяжелое дыхание... Прерывистое, как у безнадежно больного. И сердце стучит, как сумасшедшее. Нет, наверное, это кровь в висках... И ладонь его скользит по ее спине, перебирается на бедра, и по напряженной шее стекает капелька пота.
Почему? Она хотела спросить и застыла, встретившись с ним взглядом. Незнакомым. Глубоким и жадным, с пылающим в зрачках синим пламенем. И губы его покраснели, и по щекам разлился странный румянец, и застыла на лбу глубокая складка.
Почему?
Она провела по складке подушечками пальцев, скользнула прикосновениями по его щекам, мягко тронула столь желанные губы. И Рэми поймал ее ладонь, прошептал едва слышно:
— Прекрати.
— Почему?
— Еще немного, и я не выдержу.
— А кто тебя просит выдерживать? — прошептала она ему в губы и, осмелев, коснулась их поцелуем.
А когда поцелуй закончился, Аланна вдруг поняла, что не только она ждала этих прикосновений. И что губы Рэми пахнут спелой смородиной. И они горячие и сухие, оставляют на коже протяжно горящие линии. И ласковые руки его везде, а капельки его пота пьянят сильнее любого вина. И что тело двигается само, изгибаясь ему навстречу, а чужая тяжесть может быть сладостной. И даже боль временами отзывается в сердце радостью.
Не с ней боролся Рэми — с собой боролся. А победила все равно Аланна.
А чуть позднее она быстрыми движениями собрала волосы под сетку и посмотрела на озеро. Вечерело. Неяркое солнышко купалось в алых водах, плыл по водам, выделяясь яркой белизной, грациозный лебедь.
Один. Она завтра тоже будет одна.
Но это завтра. А сейчас счастье охватило с головой, окунуло в глубокий омут, откуда выныривать не было сил.
Боги, почему нельзя остаться на этом озере вечно? Растянуть мгновение в бесконечную медовую ленту и навсегда забыть и о женихе, и об опекуне, и о замужестве?
Но на солнце нашла туча, повеял ветерок, и стало вдруг совсем холодно. Пробежали по плечам мурашки, скользнуло льдом по позвоночнику плохое предчувствие. И солнце вдруг совсем утонуло в темных волнах, а лебедь скрылся в стремительно темнеющих зарослях рогоза. Аланне стало страшно. И, будто почуяв, Рэми оказался рядом, накинул на ее плечи серебристый плащ и сел на траву, притянув ее к себе на колени и осторожно, чтобы вновь не растрепать ей волосы, поцеловал в висок.
Аланне не понравилось. Она мягко провела языком по его губам, и Рэми раскрылся ей навстречу, ответив глубоким долгим поцелуем. Все поплыло. Струились под пальцами его волосы, трепетало испуганно сердце, и по венам вновь потекла горячая лава.
— Боги, как я этого хотел! — выдохнул ей в губы Рэми. — И как этого боялся! Девочка моя, что ты со мной делаешь?
— Я ничего не боюсь, — с той же улыбкой ответила Аланна. — Повелитель, наконец-то, ответил на письмо и приказал явиться в столицу. Вместе с женихом и опекуном. Я не знаю, чем это закончится и закончится ли вообще — но я счастлива! Мне теперь все равно...
— Мне не все равно, — мягко ответил Рэми, уткнувшись носом ей в ключицу. — Мне надо научиться жить без тебя. А тебе — без меня.
Зачем он это сказал?! И Аланна не выдержала вдруг, прижалась к Рэми и расплакалась, вцепившись в его плащ.
А он молча гладил ее волосы. И Аланна знала — жалеет. О том, что было недавно жалеет. А она нет! Как сумасшедшая, вдыхала она его запах, потому что в последний раз, жадно пила дыхание из его губ, потому что в последний раз, пропускала между пальцами его волосы, потому что в последний раз. И не могла насытиться его нежностью.
Рэми жаркими поцелуями осушил ее слезы, но Аланна уже не плакала — она таяла под его руками, прижималась к нему всем телом и молила богов только об одном — вот теперь умереть, унести это чувство в могилу и наслаждаться им вечно.
Но мгновение закончилось. Рэми оторвал от себя Аланну и посадил в лодку. Лебедь плыл за ними по кроваво-красным волнам озера, а Аланна смотрела на птицу, стараясь не плакать. Поднималось к горлу дурное предчувствие. Разлуки ли, беды, она не знала. Не хотела выходить из лодки, не спешила прижиматься к Рэми, будто все время чувствовала на себе чужой взгляд. Беда... Беда идет в дом...
И тихо смеется где-то рядом Варнас.
Ты же сама этого хотела, девочка?
Чего она хотела?