5. Миранис. Душа мага - 2
Убить носителя раньше, чем он встретит Мираниса?
А, может, этим двоим все же неплохо было бы встретиться?..
Арман уже ничего не знал. Чуть позднее он оставил Искру в руках восторженного храмового прислужника и медленно поднялся по ступенькам. Огромный храм из темно-синего, пронизанного жилками силы камня, тихо спал. В главном зале горели лазуритовые светильники, стелился по полу ярко-синий туман, а взгляд статуи Радона, как и всегда, были ласков и приветлив.
Арман опустился перед статуей на колени, положил у ее стоп золотой браслет. Последнее, что осталось у него от матери. Но при такой просьбе жертва должна быть тоже соответствующая. Склонил покорно голову, тихо прошептал:
— Помоги принцу вернуться домой. А его спасителю найти свою дорогу.
И показалось на миг, что напряглись нити судеб, и Радон милостиво улыбнулся. Услышал. Дайте боги, чтобы услышал.
***
А за колонной наблюдал за Арманом ученик верховного жреца. И когда дозорный ушел, подошел к статуе, повертел браслет в пальцах и тихо сказал:
— Наконец-то ты возвращаешься домой, сын Радона.
***
Боль была везде: она плыла по жилам, вторгалась в легкие, раздирала болевшее от крика горло. Она рвала на мелкие лоскуты мышцы и вгрызалась в сердце. Она плавила в огне, собирала по кусочкам и вновь бросала в бушующее пламя. А грань была так близко! Светилась ровным белоснежным светом, обещала прохладу. Всего шаг. Так почему же, боги, вы не даете сделать этого шага?!
— Еще рано, — шептал на ухо тихий голос.
Какое рано, ради богов?! Миранис вновь рвался к грани, и его вновь останавливали. Держали крепко, издевались. И вновь с головой окунали в омут боли, и вновь пускали лаву по жилам. И так бесконечно!
А потом пламя вдруг утихло. Тонким одеялом устлало обоженную землю, ластилось к босым стопам шедшего по огню человека.
— Иди ко мне, Мир, — позвал незнакомец, и темные глаза его блеснули легкой издевкой. — Иди...
И Мир пополз по проклятому огню, обжигая колени и ладони. Шаг, еще шаг... А незнакомец был все так же далеко. И Мир встал, пошел сначала, а потом побежал, ничего не желая сильнее, чем добраться до этого урода и придушить! Потому что Мир узнал этот ненавистный голос, проклял его:
— Еще рано!
А незнакомец все равно был слишком далеко. И огонь вдруг погас, а вокруг мягкой гладью раскинулось лесное озеро. И Мир с головой окунулся в воду, наслаждаясь ее прохладой, и забыл... И о странном незнакомце. И о себе. И о близкой недавно грани...
Он спал, наслаждаясь светлым сновидением. Он глядел на огромное поле, усыпанное пятнами ромашек. Чувствовал в волосах прохладный ветер, слышал, как заливались в вышине жаворонки.
— Красиво, правда?
Мир обернулся и увидел того же незнакомца, что недавно тревожил его видение. Только злости на него больше не осталось. Лишь окутавший душу безмерный покой. А незнакомец-то совсем молод. Темные волосы, мягкий и в то же время упрямый взгляд черных глаз и спавшее во взгляде белоснежное сияние.
Откуда белое? Маги в Кассии светятся ярко-синим. Виссавийские целители — зеленым. Белым же... Мысль пришла и ушла, будто спугнутая чужой волей. Незнакомый юноша сел на траву и сказал:
— За дары положено благодарить, Мир. Ты же ими так бездумно разбрасываешься.
— О каких дарах ты говоришь?
— О твоих телохранителях. О даре богов носителям души двенадцатого. О тех, кого ты предаешь раз за разом.
— Мои телохранители тебя не касаются, маг! Они должны мне служить, и они служат.
— Их служение — это любовь. Любить такого как ты — слишком больно, — ответил юноша. — И потому он больше не будет тебя любить.
Что за «он», ради богов? О какой любви этот мальчишка бредит?
А мальчишка вдруг пропал. А ветер все так качал море ромашек. Только покоя в душе Мираниса больше не было. И терзало почему-то сердце сомнение.
***
Мир очнулся поздней ночью, когда в окна заглядывала полная луна... Обычно в полнолуние он изнывал от тоски, от желания перекинуться зверем, но теперь был так слаб, что даже двигаться не хотелось. И дышать не хотелось. А еще нестерпимо тянуло болью бок, так нестерпимо, как не болело никогда. Ведь обычно его раны исцелялись сразу, раньше, чем приходила боль. А теперь в огне полыхало, казалось, все, будто Мираниса жарили на вертеле, медленно переворачивая с бочка на бочок. И хотелось рвать и метать от боли, а так же оторвать головы всем троим телохранителям.
Где они шляются?!
— Душно как... — прошептал он замку. — Открой окно, бестолочь!
Но «бестолочь» не отозвалась, не коснулась сознания мимолетной лаской. И Миранис вдруг понял, что он не в замке. А в маленькой, ободранной комнатушке с голыми досчатыми стенами, в щели которых проникал танцующий свет. За стенами точно кто-то есть! И Миранис пытался этого кого-то позвать, но зов вышел беспомощным, похожим на хриплый шепот, а бок рванул болью так, что повторять попытку расхотелось.
Но, как ни странно, его услышали. Открылась скрипучая дверь и внутрь заглянула чумазая мальчишеская мордашка.
— Дядя, ты живой? — тихо спросил мальчик, которому наверняка еще было не больше пяти зим.
— Живой, — едва слышно ответил Мир.
Несомненно. У мертвого так не болит. И охота повернуться, лечь удобнее, авось боль приутихнет, но Миранис знал, что хрен поможет. А стонать перед мальцом не хотелось. Мужик он или нет, в конце концов?
— Жаль, что не уже... мама говолит, что сколо, — сказал вдруг мальчик. — Никогда не видел мелтвого алхана...
Скоро что?
Да мать твою ж так! Не дождетесь!
— А живого видел? — огрызнулся Миранис.
Надо же, разговаривать не так и больно, если осмелеть и разозлиться.
— Живых тут полно...
— А раненого?
— И этого полно. Матушка говолит, что пьяные вы ложан не умнее.
Правильно матушка говорит. Не умнее. Но сути оно не меняет, Миранису надо выкарабкаться из этого ужаса, пока он еще может.
Он вспомнил все, что творил до беспамятства, и стало совсем муторно. Хорошо погулял... даже лучше, чем рассчитывал. А после драки его, наверняка, принесли в эту комнатушку и оставили под присмотром этого паршивца мальчишки...
— А длался ты холошо, — сказал вдруг мальчик. — Класиво.
И на том спасибо. Только ни отец, ни телохранители не одобрят. Боги, крику-то будет! И сколько он здесь провалялся? Болит же... Болит, зараза. И совсем уже не смешно. И не забавно. Ну нахрена он вообще в эту дыру полез? Погулять захотелось? Погулял, чтоб его!
Еще и эта мелкая дрянь! Мертвого архана ему подавай! А нихрена! Миранис еще поживет... Наверное...
А бок-то как болит! Не повернуться же... Хоть виссавийцев бы позвали, сволочи, так нет же! Оставили сдыхать в этой коморке.
Хотя, не, виссавийцев не надо... Еще не хватало, чтобы и в Виссавии о его глупости узнали. Отец от стыда сгорит перед послами.
— Ты матушку-то позови, — как можно более мягко сказал Миранис, — или батю, или того, кто со мной пришел...
Все равно, абы взрослый и поговорить можно было бы. И по шее надавать за тупость. Это что, ради богов, пытка такая? Раны не исцелять? Чего они ждут-то?
Мальчик исчез за дверью, даже свечи оставить не додумался, и вновь в каморке воцарилась темнота. Мир заворочался, укладываясь поудобнее, но выходило плохо. И утихомирившийся было бок так полыхнул болью, что двигаться расхотелось. Вообще жить расхотелось. Ну ради богов же!
— Неприятно? — раздался рядом знакомый до боли голос, и Мир напрягся.
Когда кто-то мучает тебя в бреду, это еще куда не шло, но когда появляется у твоей кровати!.. Да наяву! Да силой от него несет так, что дыхание перехватывает... Как от телохранителей. Но сила телохранителей Миранису близка, этот же... Давил чем-то другим, пусть даже и столь же мощным. И в то же время до боли знакомым. И вовсе был не похож на того, с последнего видения. Будто человек, носящий две маски.
— Ты, сукин сын... — выдохнул принц. — Поиздеваться пришел?
— Мир! — позвал за дверью Джейк.
Дозорный явно хотел открыть дверь, даже долбанул ее плечом, пытаясь высадить — тщетно. Хрупкая на вид створка поддаваться не спешила. А дозорный, хоть и не высший, а маг, наверняка почувствовал этого незнакомца. Такого попробуй не почувствуй...
— Нет, помочь, — ответил незнакомый маг. — Но и поиздеваться над тобой не помешает. Ты же заслужил?
Мир скрипнул зубами, понимая, чего этот недоумок от него хочет. «Наказать за глупость», чего же еще? Но и сопротивляться сил не было. Да и тщетно. Такому посопротивляешься...
А незнакомец подошел совсем близко, откинул одеяло, живо нашел взглядом пропитавшиеся кровью повязки.
— Мир! — кричал Джейк, все так же пытаясь высадить дверь.
И все так же смотрела в окна луна, будто издеваясь... в зверя, что ли, перекинуться? А толку?.. При таких ранах может и сил не хватить, чтобы в человека вернуться. А магии Мира на отпор этому точно не хватит.
И Мир лишь отвернулся, пообещав себе, что кричать не будет. Не порадует эту сволочь. И даже не пошевелился, когда легла ему на рану узкая ладонь, слова не сказал. Но как только полилась с пальцев мага сила... Мир закричал.
Потому что прежде, оказывается, совсем не болело. А вот теперь...
— Подонок! — на одном стоне выдохнул Мир.
— Терпи, разбалованный принц, — раздалось прежде, чем Мир потерял сознание.
***
Аши не мог себе отказать в удовольствии — крики принца бередили душу сладостной радостью. И когда Мир выгнулся навстречу его ладони, Аши лишь улыбнулся. Только вот в беспамятство принц удрал слишком быстро.
Дверь все еще пытались выломать, схватили топор и принялись за стены, но зачем? Только лишние усилия — Аши не хотел, чтобы им помешали. Убрав с раны ладонь, он почти ласково погладил Мираниса по щеке, почувствовав едва ощутимый отзыв. Пока наследный принц всего лишь пустой сосуд, но после смерти повелителя Миранис вберет в себя силу двенадцатого, его душу... если не умрет первым.
А при его безрассудности...
— Такой дар и такому дураку, — прошептал Аши.
Раньше ему было важно, чтобы душа двенадцатого всегда имела в кого вселиться. А теперь... Теперь сердце рвала боль. Двенадцатый оказался неблагодарной тварью, как и все братья! Сделали из Аши проклятого, убивали его носителей до того, как они успевали осознать вторую душу... За что? За верность?
Но Миранис достаточно отдохнул. И пора продолжить. И Аши даст принцу сполна насладиться болью восстановления. Если ему уж пришлось спасать этого недоумка, то хорошо бы, чтобы не задарма, как раньше.
— Не надо! — отозвалась внутри душа носителя. — Просто исцели и уходи. Обещаю. Не отдам тебя ему, пока ты сам не захочешь...
Пока сам не захочешь?
Значит, никогда!
Аши послушался. Вновь положил ладонь на бок Мираниса, давая ему силы...
И когда принц открыл глаза... позволил говорить душе носителя:
— Ты много берешь, Миранис. Однажды придет время отдавать.
— Ты меняешься на глазах, — сказал Миранис, садясь на кровати. И скривился, скорее по привычке, а потом удивленно улыбнулся, открыто, как ребенок, не почувствовав боли. — И если недавно я хотел тебя разорвать, то, наверное, теперь должен сказать спасибо.
— Я не для тебя стараюсь, Мир. Для твоих друзей. Которых ты даже не в силах оценить. И не думай, что будет легко... я еще исцелять не умею, а Аши не умел никогда. И через три дня ты сможешь встать. На время. Торопись, Мир, в свой замок... прежде чем боль вернется.
— Стой, — прохрипел ему вдогонку Мир, но Аши уже унес носителя в темноту перехода. А за его спиной упала на пол, подняв ворох пыли, вырванная с мясом дверь.
Миранис еще пару дней проваляется в постели, мучимый слабостью... А потом...
— А потом вступлю в игру я, — сказала душа носителя.
И Аши искренне пожалел, что его носитель скоро проснется и не будет ничего помнить из этой ночи.
— Не бойся, — прошелестело внутри мягким покоем. — Я же обещал.
Но Аши не мог не бояться. Люди так слабы..., а у мудрой души носителя глуповатый человеческий разум. И море никому ненужных эмоций. И когда Рэми проснется, тот, другой, он опять отвергнет свою проклятую вторую душу...
***
Арман сидел в своем кабинете, вертел в пальцах чашу с вином и смотрел на портрет брата. И ему впервые за столько лет захотелось напиться. Как Миру, до беспамятства.
Но вместо этого он вновь приказал Нару создать для него арку перехода и, перекинувшись зверем, бросился в полную шорохов тишину леса.
Ночная богиня тревожила душу печалью. Перекатывались под кожей мышцы, отдавали усталостью. И ветер в ушах, наконец-то, вернул способность мыслить здраво: «Это не может быть... просто не может... и я найду этого проклятого носителя, придушу его собственными руками...»
Потому что уже давно не было Арману так тревожно.