6. Рэми. Побег - 2
Боги не любили Лиру. А вот заклинателя любили. Красив он говорят, — зараза, половина девок в деревне по нему сохнет. А что в нем красивого-то? Хлюпик же, Лиры вон в плечах уже. И взгляд у него такой... все видит, все понимает. Как тогда в сосняке, промозглым серым утром:
— Прекрати ставить сети на озере, — тихо сказал заклинатель. — Иначе выдам тебя дозору.
Лира испугался не на шутку — заклинатель ведь не смеялся, не грозил. Коль сказал, что выдаст, так выдаст. И ничего уже не поможет. Ни сеном не возьмет, ни валенным мясом, ни монетами.
— Тебе рыбы жалко? — беспомощно выдохнул тогда Лира.
— Жалко, — ответил Рэми. — Жаден ты. Выбираешь лучших, остальных даже в озеро не выпустишь — на берегу бросишь, где они напрасно дохнут. И уже второй детеныш выдры в сетях запутался. А третьего кормить нечем, такие, как вы, всю рыбу перевели.
Выдр этому жалко! А теперь Лира не поедет на базар, не продаст отборной рыбки. И шкурки Лильке на воротник не купит... Лилька обещала за шкурку жаркую ночку. Хотя бы одну, с дрянью золотоглазой! Уж Лира своего б не упустил, все соки б из нее выжал! А потом, глядишь, и понесла бы Лилька и Лириной навечно стала... А уж он бы из нее дурь кнутом выбил... и шелковой была бы Лилька, и не дразнилась бы больше, не улыбалась бы каждому парнишке в деревне...
Но все пошло прахом, и из-за кого? Из-за паршивца заклинателя!
Не любят Лиру боги...
Но и заклинателя больше не любят. Высоко ты взлетел, Рэми, тяжело падать будет! Ишь, как архану-то здешнюю целует! Жарко! Аж в штанах тестно стало. Уж он бы эту златогривую девку... Жестко, властно! Только за такую архан и яиц лишить может! Но почему бы не помечтать? И Лира помечтал, стараясь двигаться бесшумно и дышать потише... Вытер липкую ладонь о траву и довольно усмехнулся. Боги ему улыбнулись.
Лодка оторвалась от берега, но выходить из орешника Лира еще долго не решался, до самой темноты. Думал. Рэми дозорные любят... коль узнают, что это Лира мальчишку выдал, не пожалеют. На конюшне выдерут да еще и мага позовут, чтобы заставить молчать. Значит, хитрее тут надо... Обходом...
Решился он поздней ночью. Тенью проскользнул по деревне, вором сиганул в покосившуюся хату и достал припасенный еще с лета бочонок с пивом. Вкусное пиво, душистое, бабка Рея делала. Для Лильки берег, для их ночки жаркой! Глядишь, от хмельного и подобрела бы девка...
Но и без пива как-то обойдется... абы архану хвоста накрутить и от заклинателя избавиться...
Бочонок Лира сам в замок тащил... Со старой кобылой Храпкой по спящей деревне бесшумно не пройдешь, а соглядатаи Мире не нужны. Не сегодня. Тяжелый бочонок оказался, зараза. И так хотелось его по дороге облегчить... Закопаться в придорожной траве. Хлебнуть хмельного и обо всем забыть. И об архане златогривой, и о тощем заклинателе, и о Лильке!
Но затаенная злость клубилась алым туманом, а месть гнала вперед, к высоким воротам замка. Получишь ты, сука-заклинатель, ой получишь!
Однако у ворот легче не стало. И долго пришлось привратника уговаривать. Тот сначала отнекивался, не хотел в замок пускать, спрашивал, зачем и почему... И морда его лоснилась жиром в свете фонаря. Но, попробовав пивка, через ворота Лиру провел, сказал, что для помощи на кухне позвали. И сразу же к бочонку присосался, свинья бесстыжая.
Бочонка было дико жаль... так дико, что Лира аж трусцой припустил по коридорам замка. Куда бежать, он даже в темноте знал — сам лепнину прошлым летом поправлял, и как раз в покоях архана. Туда и направился, а как до знакомых дверей добрался, то и струсил сразу...
Темно тут... Поздно уже.
Тихо... И руны на дверях, знакомые до последней черточки... сам выравнивал. И видел, как жрец потом аккуратно касался рун тонкими пальцами, шептал что-то, благословляя замок и его владельца. И сразу же стало почему-то муторно и дико. Может, ну ее эту рыбу?
А ну нахрен этого Рэми! Может, и так обойдется? А вместо Лильки надо Ени взять. Хоть и дурнушка, а разница какая? Батька ее сам тупую девку сплавляет, а как она ноги раздвинет, так баба и баба, в темноте оно и не видно...
И уже хотел развернуться, как дверь открылась сама собой, а в створке появился Эдлай в одних подштанниках да со свечой в руках:
— От тебя страхом сильно воняет, — спокойно сказал он, и от этого спокойствия у Лиры мурашки по коже побежали. — Ты уж проходи, раз пришел, или иди мимо. А то спать не даешь.
Лира аж рот раскрыл от ужаса. Знал, что арханы в самую душу глядеть могут, но чтобы аж так? Эдлай ведь не высший, точно не высший, Лира бы знал. А все равно архан чужого почуял.
— Ну... зачем пришел? Впрочем...
Эдлай скучающе скользнул ладонью по щеке Лиры, и на миг стало больно. Очень больно. И пестрой лентой побежали перед глазами воспоминания: все, до самых постыдных! Даже те, когда он рукоблудил на сеновале, думая о Лильке! И об архане, льнущей к заклинателю в ярко-алом свете. И о тяжести в штанах от увиденного, и о том, как он в орешнике с той тяжестью справлялся. И стало тошно. От своей низости тошно. От того, что никогда он не увидит в глазах Лильки того, что читал тогда Рэми в глазах той дурочки...
Слово "никогда" билось в висках стальным молотом. А когда боль и вцепившаяся в шею рука отпустили, Лира сполз на колени, уперся ладонями в пол, уставившись в дорогой ковер. Тихо... Почему так тихо-то?
Мерно стонет дом, гуляют по гобеленам волнами сквозняки, светлеют на темном ковре босые ступни архана. И мерным перестуком раздаются где-то вдалеке торопливые шаги.
Почему он молчит?
Медленно Лира поднял взгляд и задрожал, вжавшись в стену — глаза архана опасно сузились, зубы сжались до скрипа, а по щекам ходили желваки. Почему он злится?!
— Коня мне! — приказал Эдлай подбежавшему дозорному. — И отряд собери. Сейчас же! А этого... — старшой посмотрел на Лиру. — На конюшню. И сечь до беспамятства. Потом исцелить и еще раз высечь... и магов позови, что его боли научили. Настоящей.
И этому выдр жалко!
— Не выдр, — архан схватил Лиру за волосы, заставил дугой выгнуться от боли и страха. — Но ты разучишься раз и навсегда так думать о моей воспитаннице!
— Пощади! — взмолился Лира, но перед его носом хлопнула дверь, и на плечо легла рука дозорного:
— Ну что же, пойдем, дружок?
И Лира пошел, опустив голову.
И все же боги меня не любят.
***
Ночь томила жарой и духотой липового цвета. Рэми ворочался на кровати, сминал в ногах одеяло, не в силах заснуть до конца. И все плыл и плыл в обрывках странных сновидений: снег, много снега. Со всех сторон сливающаяся с небом белизна равнины...
— Рэми! — звал кто-то другой с его лицом и раскрывал за спиной огромные крылья.
— Рэми! — этот другой протягивал руку, звал, звал. Но Рэми не хотел идти... он видел, как на крыльях начинает поблескивать, течь по ним влага, собираться алыми каплями на ярко-белом снегу.
Кровь! Рэми в ужасе падает на колени, и перед глазами встают лица родителей Эли, перекошенные смертной мукой. И текут по щекам невольные слезы, душа переворачивается, а боль требует выхода.
— Ну же! — другой голос, знакомый до боли, обретающий в одно мгновение имя.
— Ар?
Темно вокруг. И спокойно. Но тянет душу от одиночества, разливается вокруг темная тоска, стекает по шее сожаление капельками пота. О чем он сожалеет? Кто такой Ар?
Тихо поскрипывает металл. Качается в вышине на цепях, купается в густой темноте крылатый. Сломанные крылья, широко раскрытые в ужасе глаза, клубящаяся в них мука, пронзающая душу состраданием.
— Что же ты? — тихо спросил Рэми и вздрогнул, когда упала ему на щеку, покатилась по коже липкая капля. Опять кровь...
Огромный коридор, прорезанный с обеих сторон стеклами. Ласкает белоснежные занавески мягкий ветер. И стоит на коленях перед Рэми этот крылатый, плачет безмолвно... и видение развеивается, а над головой вновь режут слух цепи.
— Аши?
Крылатый вздрагивает от звука своего имени, смотрит на Рэми, и на губах его расцветает вымученная улыбка.
— Ты...
Цепи вдруг рвутся, крылья бьют по воздуху, тихим вздохом пронзает душу тихое:
— Прости... Я больше не могу ждать, мы не можем... — и чужая душа сливается с его собственной, и другая воля — сильная, закаленная веками — истекает внутри чужой болью. Перехватывает дыхание, становится сложно дышать, и вновь возвращает в жизни знакомый и такой родной голос...
— Иди ко мне!
Ар? Ноги сами несут к массивной, вырастающей из темноты двери. И взгляд завороженно скользит по белоснежным рунам, пытаясь узнать незнакомые и знакомые знаки, пальцы сами тянутся к рисунку, повторяя его очертания.
Он знает эту дверь. Каждую ночь, сколько себя помнит, стоит он перед ней и сгорает и от желания ее отрыть, и от страха перед тем, что за ней ждет.
— Спасибо, — мягко шелестит внутри, и чужая душа полностью растворяется в собственной. Мутит... боги, как же мутит!
— Спасибо... Наконец-то ты меня принял...
Принял?!
А где-то вдалеке кто-то тихо смеется:
— Ты мой!
— Я никогда не буду твоим! — кричит Рэми и просыпается.
***
Рэми повернулся на другой бок, смял в ногах одеяло. Влажные от пота простыни были отвратительно холодными, нестерпимо пахло мокрой тканью. Сон, столь реальный мгновение назад, растворился, сменившись другим — более спокойным.
***
Рэми протянул руку, провел по обжигающе холодному металлу пальцами, прослеживая узор серебристой руны. Что-то там за дверью укололо нестерпимым отчаянием, позвало и поманило. И отшвырнуло назад, замыкая створку хлестким словом:
— Рано!
И еще одним:
— Беги!
***
Он сел на кровати, не в силах отдышаться. Катился по спине холодный пот, дрожали руки, и голос, властный и сильный, звенел в ушах песней ужаса.
— Что это за сны? — прохрипел Рэми.
Его каморка была залита лунным светом. Пятнистым ковром лежали на полу тени, покачивались за окном ветви яблонь. Рэми поднялся с твердого ложа, открыл окно пошире, вдохнув пахнущий мокрой травой ветер. Боги, откуда этот сон? И почему внутри все сжалось от напряжения, а мир?..
Рэми поднес к лицу ладонь, посмотрел на свои татуировки, дрожащие на запястье желтым светом. Еще недавно он был простым рожанином, пусть и заклинателем, а после обретения силы чувствовал мир иначе, острее. Но сегодня...
Рэми тихонько вздохнул и сел на кровать, спрятав лицо в ладонях. Ночь особо тревожила и пьянила, а грудь холодило предчувствие беды... Будто что-то очень важное ускользало из пальцев, разлеталось на мелкие осколки и заполняло душу тягучим отчаянием...
— Ты должен выбрать, мальчик мой.
Опять тот голос. Опять тот проклятый голос! Он сводит с ума и бередит душу тревогой.
— Впрочем, за тебя уже выбрали.
Выбрали! За него? Рэми вскочил на ноги и застыл — в ночной глуши биением сердца отозвался топот копыт. Всадник спрыгнул на землю, бросился к двери, ночную тишину разорвал требовательный стук. И спокойная жизнь разлетелась на мелкие осколки.
Пока мать открывала, о чем-то шепталась с гостем, Рэми быстро одевался. Что гость принес беду, сомнений, почему-то, не было. Не было и сомнения в том, кто был тем гостем — ауру учителя Рэми узнал еще с порога, а когда Томас распахнул дверь, застыл на месте, забыв о вопросах...
Теперь он знал, что в нем изменилось за эту ночь, видел учителя насквозь, его страхи, его неуверенность, его боль, липкой слизью проникающие через умело поставленные щиты.
— Рэми, давай собирайся!
Рэми не слышал, шагнув к Томасу. Как он раньше мог быть так слеп? Как мог не понять? Считать Томаса холодным и бесчувственным... Хотя бы на миг поверить в слова, которые заставили его проснуться, или в его мерзкий частенько характер, или в его колючесть, или же...
— Учитель, — прошептал Рэми, положив руку на грудь Томаса и почувствовав, как откликается, бьет упругой волной в пальцы тьма. Улыбнулся едва заметно, потянув тьму на себя, заставив ее остаться на ладони тугим сгустком.
— Рэми? — удивленно спросил Томас, а Рэми лишь стряхнул сгусток с руки, оборачиваясь к окну. — Что ты сделал, мальчик?
— Избавил тебя от вины за глупость твоего отца, — ответил Рэми, сам не зная, откуда пришел этот ответ. — И теперь, когда ты сам себя больше не будешь наказывать, судьба вновь тебе улыбнется.
И завтра повелитель вспомнит об опальном маге, узнает, что Томаса сослали и вспыхнет гневом. И Томаса призовут снова в столицу, чтобы как и другие высшие... Поддерживать жизнь в телохранителях.
Видение пришло и ушло, оставив привкус страха. А Томас подошел вдруг, положил руку на плечо и сказал:
— Спасибо, Рэми, вижу, ты меня все же перерос.
— Я? — ошеломленно обернулся заклинатель.
— Попроси, попроси Аши притушить твою силу. Иначе будешь с ума сходить от чужой боли, целитель судеб.
— Но...
Рэми что-то хотел сказать, спросить, только дверь открылась, и вбежавшая мать сунула в руки сына тяжелую котомку.
— Вот, собрала еды в дорогу. Чего ты ждешь? Эдлай не пощадит!
— Если только не узнает, кто он... — возразил Томас.
И Рэми вновь удивился: мать посмотрела на учителя так, как никогда ни на кого не смотрела — со странной болью и злостью. И почувствовал вдруг то, что чувствовала она — дикий страх. И желание уберечь. Только от кого и от чего?
Но спросить ему опять не позволили.
— Давай, Рэми, — толкнул его к двери Томас. — Эдлай узнал о тебе и Аланне и скачет сюда с отрядом. Если он до тебя доберется, худо будет нам всем. Твоя мать говорила, что у тебя друзья в столице.
— А вы? — обернулся Рэми к матери.
— Твою мать защитим я и Занкл, — перебил его Томас, — тебя мы больше защитить не в силах. Не веришь?
Рэми верил. Он безвольно дал себя вытолкнуть на улицу и остановился, выпустив на ступеньки котомку — перед ним лунный свет ласкал белоснежные крылья, струился по лебединой шее, путался в роскошной, до земли, гриве и красиво очерчивал серебристые копыта. Коня? С крыльями?
— Давно тебя не видела, Арис, — сказала за спиной мать, и конь посмотрел на нее так, что у Рэми дыхание перехватило. Откуда этот упрек и понимание в серебристом взгляде? И протяжные шрамы на белоснежной шкуре?
— Не помнишь меня, Нериан? — тихо спросил конь, и тут же поправился:
— Прости, Рэми.
Он разговаривает?
Но ноги понесли вперед, а удивление пересилил вспыхнувший алой волной гнев.
— Кто посмел тебя избить?
Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре...
Откуда же все это? Смутные воспоминания, глухой, ласковый голос в ушах, нестерпимый запах жасмина, дразнящий ноздри. Приоткрытая дверь, из-за которой тянется, стелется по полу белоснежный туман...
Ирехам...
И столько вопросов... почему он не помнит себя до шести лет? Кто этот Ар? Откуда знаком ему Арис? Откуда взялась эта странная сила? Что за выбор, о котором говорил учитель? Откуда этот проклятый крылатый?.. и странная тяжесть в душе?.. столько вопросов... и почему именно сейчас? Почему раньше он не?..
— Прошу, — прошептал конь, уткнувшись мордой в протянутую ладонь. — Хранительница сказала, что нам надо спешить...
Мягкая бархатистость кожи под пальцами. И восхищение: детское, знакомое, ласковое, утопающее в серебристых глазах.
— Кто посмел?
Стук копыт вдалеке. Неважный. Ничего не было важным сейчас, кроме Ариса и его боли...
— Надо идти! — толкнул его мордой в плечо Арис. И наваждение куда-то исчезло, а душу отравленной стрелой прошил страх. Мать, будто почувствовала, что можно и нужно, сунула в руки котомку, обняла порывисто, поцеловала в щеку.
Идти?
Арис поднял белоснежные крылья, обнажая изящную спину и прошептал едва слышно:
— Давай, Рэми.
— Но Аланна...
— Об Аланне позаботится повелитель, о нас — дозорные, кто позаботится о тебе? — резко спросила мать.
И сила подсказала, что она права. Но душа... Душа истекала стыдом и болью, будто Рэми кого-то предавал, вскочив на гибкую спину пегаса.
Но думать опять было некогда...