4. Аланна. Жгучее желание - 2
Она приходила к Рэми каждую ночь. Видела, как он таял и умирала от бессилия. Днем играла во всю ту же холодную архану, радуясь, что жениха нет рядом. Виссавиец бы точно почувствовал ее смятение, остальные были слишком слепы... чтобы вообще что-то чувствовать.
— Ты снова ничего не ела, моя архана, — слышала она через волны задумчивости и честно пыталась сжевать хотя бы кусок свежего хлеба.
Запить его водой. Иначе Лили бы не отстала. Но выходило плохо. Еда застревала в горле, желудок отзывался спазмами. И все время казалось, что за спиной стоит этот из сна, с черными крыльями. И когда совсем плохо, вновь кутает в теплые волны силы, даруя облегчение. Хотя бы на миг. И дает силы дождаться ночи.
А ночью она говорила горевшему в лихорадке Рэми то, что никогда бы не осмелилась сказать. Гладила его волосы. Целовала руки. Стирала со лба бисер пота, умоляя не уходить, не оставлять, не сдаваться.
Слышал ли он? Аланна не знала.
Но однажды его в спальне не оказалось.
В ту ночь жара дышала через широко распахнутые окна. Уходил туда, в темноту, едва ощутимый запах болезни. И Аланна замерла посреди комнаты, не в силах поверить...
Все закончилось... Рэми теперь за гранью?
Она даже не сразу заметила, что у кровати стоит незнакомый высокий мужчина. Испугалась и хотела незаметно выйти, но незнакомец оказался быстрее. Встал между ней и дверью, скользнул ладонью ей под подбородок, и карие глаза его мелькнули странно пугающим блеском:
— Хороша.
— Где Рэми? — гордо высвободилась Аланна.
Уж с кем с кем, а с арханами она умела себя держать. Эдлай научил. А скрываться теперь было незачем. Если Рэми ушел, то ей все равно! Тем более что незнакомец, глаза которого баюкали сияние магии, явно был высшим, и без того все видел, читал ее душу, как раскрытую книгу, легко проникая взглядом за хрупкие щиты. Да и сердце ломило грудную клетку болью, так боясь услышать ответ...
— В святилище, — с легкой усмешкой ответил архан. — Живой и здоровый, так что не бледней, красавица. А когда он вернется, ты сделаешь вид, что ничего не знаешь... Так будет лучше.
Лучше для кого? Аланна, наверное, никогда бы не сдалась, если не подоспел бы тот, с крыльями. Не обнял со спины, не прошептал:
— Слушай его.
И если бы незнакомый высший маг не побледнел страшно, будто увидел призрак.
А Аланна выбежала из той проклятой комнаты, вернулась в свою спальню и упала на колени, пряча лицо в ладонях.
В святилище? Значит, все?
Она не знала, как долго просидела вот так на полу. Но когда очнулась, за окном уже взошло солнце, а спальня наполнилась нежным, еще совсем молодым светом. И Аланна, спохватившись, вскочила на ноги. Метнулась в дверь, стремясь добежать, увидеть собственными глазами, убедиться...
И тут заметила его. Целого и невредимого, хоть и исхудавшего почти до прозрачности. Забыла обо всем на свете, прижалась к его груди и зарылась лицом в плащ, вдыхая знакомый с детства запах. Жасмина. Он, как и Арман, почему-то пах жасмином.
А Рэми увлек ее обратно в покои, зашептал жарко в растрепавшиеся волосы:
— Архана, нас могут увидеть, — и сердце растаяло, пропустив удар.
— Где ты был? — плакала Аланна, цепляясь за его плащ. — Боги, я думала, что никогда тебя больше не увижу!
— В деревне, — соврал Рэми. — По делам архана. Я прошу вас! Вы себя погубите!
Говорил, а сам обнимал, прижимая к себе. Крепко, властно. Будто имел на это право. И имел же! Он гладил нежно по спине, опалял шею дыханием, вызывая волну истомы по позвоночнику. И шептал что-то потом ласково в волосы, успокаивал. Ну и пусть, что врал... Сердце-то его не врет. Бьется, как сумасшедшее под ее ладонью. И теплые губы его, собирающие слезы со щек, не врут. А потом на сердце стало тепло, и его губы коснулись ее. Всего на миг. Но стало душно и жарко. И Аланна чуть не упала, когда он высвободил ее из своих объятий и прошептал:
«Нельзя так», — и ускользнул через дверь.
Яркий свет лил и лил благодать через окна. А Аланна все так и стояла, касаясь губ кончиками пальцев. И всеми силами пытаясь растянуть это мгновение на вечность... Ведь оно может не повториться. Никогда.
А потом она забыла о будущем. Заставила себя забыть. Будущего нет. Есть незаметно скользнувшая в ее жизнь осень, усыпающая землю золотом листьев. Мягкий янтарный свет, горечь цветущей пижмы и ярко-желтые ромашки земляной груши. А еще метелки золотарника и солнечное тепло теперь не жгучее, как летом, а мягкое, почти ласковое. И тени удлиняются к вечеру, а с утра стволы деревьев утопают в нежной занавеси марева.
Скоро осень пройдет. Опадут последние листья, опустеют поля и отпразднуют в деревнях праздник урожая. Накроет Кассию снежным покрывалом, и Аланна примет брачную клятву, став женой виссавийца.
***
Но это зимой. А сейчас каждое утро встречала она с нетерпением, приказывала оседлать любимую кобылку и спешила в лес.
Стоило скрыться за деревьями неуютному угрюмому замку, как Аланна пришпоривала Лакомку и летела к озеру, к растущей у самого берега плакучей иве.
Там она спешивалась. Отпускала кобылку гулять по заливным лугам и знала — Лакомка не подведет. Не убежит далеко, примчится на первый зов, потянется за припасенным яблоком, косясь на хозяйку, даст погладить бархатистую шею. Утешит, ведь расставаясь с Рэми, Аланна каждый раз нуждалась в утешении. Встречаясь — растворялась в медовой радости. Забывала дышать, чувствуя, как мощными толчками гонит горячую кровь сердце.
Странными были их встречи. Молча кланялся Рэми. Молча кивала ему Аланна, улыбаясь подобно ребенку, понимая это и не в силах удержать глупой улыбки. Молча садилась в лодку. Молча отталкивался Рэми шестом от берега...
А потом была тишина. Мерные удары весел о воду, шелест волн о борт лодки и гуляющие под ногами прозрачные тени. Аланна любила эти мгновения: с Рэми и молчание было наполнено смыслом. И появлялась откуда-то выдра, забиралась в лодку. Сворачивалась в ногах Рэми клубочком и смотрела на Аланну ревниво, смешно топороща длинные усы. Терлась о ноги Рэми лоснящимся влажным боком, и млела под мимолетной лаской тонкой ладони заклинателя. Везучая.
И тепло как-то было на душе, и временами казалось, что не стоит Рэми на носу лодки, а сидит рядом, прижимая к плащу, пахнущему жасмином, целуя в макушку. Она даже чувствовала тепло его тела, растворялась в его нежности. И вдруг вздрагивала, понимая, что все это не наяву, а лишь в ее мечтах. Хоть и сладостны те мечты...
В такие мгновения Рэми, будто чувствуя, отрывал взгляд от озера и смотрел на Аланну. Улыбался. Тепло, искренне, как давно не умеют улыбаться при дворе. И в тот же миг сомнения куда-то уходили и на душе становилось спокойно. Пусть Рэми всегда вежлив и молчалив, но он ее любит. Ведь любит же, она знала!
А потом Рэми отвозил ее на островок, поросший столетними дубами. Помогал сойти на берег, чуть сжимая ее пальцы в жесткой от работы ладони. Прятал лодку в мягко шелестевшем рогозе, привязывал к березе, растущей у берега.
Пока он возился с суденышком, Аланна собирала созревшую за день малину. Нагретые солнцем крупные ягоды казались необычно вкусными, но стоило Рэми управиться с лодкой, как Аланна забывала о ягодах. Обо всем забывала.
Ведь не ради ягод ездила она на этот остров, а ради хрипловатого голоса, ради теплого ласкового взгляда, ради красноречивого молчания, за которые отдала бы все на свете... Если бы Рэми не был столь холоден.
Нет, он никогда не отталкивал ни словом, ни жестом. Просто держался всегда подчеркнуто почтительно. Отводил на небольшую полянку под столетним дубом, расстилал на траве плащ, помогая устроиться поудобнее. И каждый день приносил нечто особенное. То крупную чернику, то еще белые внутри лесные орешки, то непонятные на вкус коренья, пропеченные на огне, а то просто домашние пирожки, вкуснее которых Аланна никогда не ела. Потому что все это он подавал ей сам, все так же тепло улыбаясь, все так же купая ее в мягкости своего взгляда. Эти черные глубокие глаза, о которых она грезила с самого детства, были так близко и так далеко, что сердце сжималось от боли.
А потом он опускался рядом на траву, прислонялся спиной к дереву, смотрел в безоблачное небо и начинал говорить. И Аланна растворялась в бархатистом журчании родного голоса и могла до бесконечности слушать его рассказы о лесе, о животных, о деревенских праздниках, о холодных зимних вечерах и историях, рассказанных путниками. Он заново открывал ей мир, который, оказывается, не заканчивался за стенами замка. Этот странный, притягательный мир, куда он отказывался ее забирать.
Было больно.
И о магии они не разговаривали никогда. И о крылатой тени, в последнее время преследовавшей Аланну, тоже не говорили. Как и о том, что Рэми вновь может сорваться.
Но Аланна об этом помнила днем и ночью. Она даже поймала как-то дождливым утром Брэна. Схватила его за руку, затащила за мраморную колону, тихо спросила:
— Понимаешь, насколько высшие хрупки? Они, как люди без кожи — мир носят на своих плечах. Понимаешь, что это не конец?
— Он сильнее, чем вы думаете, архана.
— Почему старшой его защищает?
— Это не моя тайна, — после некоторого раздумья ответил Брэн. — Вы только должны знать, что старшой играет в свои игры...
— Вредит Рэми...
— Никто не в силах навредить Рэми, кроме него самого. Другие поостерегутся.
— Почему? Потому что он высший маг?
— Из-за того, что в нем живет, архана. И вы ведь прекрасно это знаете, не так ли?
Аланна вздрогнула, будто наяву услышав знакомый шум крыльев. А Брэн посмотрел на нее внимательно, глубоко и даже в чем-то сочувствующе.
— Рэми думает, что он вас не достоин... Правда в том, что вряд ли кто-то в этом мире достоин его. Вам будет сложно, моя архана. Вы с ним еще наплачетесь. Если можете сейчас повернуть назад, лучше это сделайте, иначе...
Он не сказал, что будет иначе, но Аланна и не спрашивала. И даже не останавливала его, когда он ушел. И потом не пробовала заговорить снова. Боялась. Потому что и сама чувствовала, что Брэн прав. Но... Повернуть назад уже не могла. Все вспоминала и вспоминала тот мимолетный поцелуй, все таяла в воспоминаниях о его взгляде, о его мягком голосе, о тепле его объятий. Ей это было нужно... Чтобы дышать.
***
Заметила Рэми и глазастая Лили.
Мягким осенним днем заливал спальню медовый свет, лужицами оседал на полу. И хариба шептала Аланне, что местный заклинатель на диво красив, как младший бог, но больно уж заносчив. В последнее время и вовсе изменился — смотрит странно, будто взглядом пронзает. До самых глубин. Будто все понимает, как высший маг. И в замке появляется редко, а как появляется, так не замечает ни девичьих улыбок, ни женской красоты. Ничего. Как неживой.
— С дозорными водится, вот нос и задирает, — смеялась Лили. — Себя арханом вообразил, а сам обычный рожанин, такой же, как остальные.
Аланна понимала, почему Лили так расходится: редкой красоты хариба всегда получала того, кого хотела. Кроме Рэми. Одной улыбкой, одним движением округлых бедер она соблазняла и сама легко поддавалась соблазну.
Позднее начинались хлопоты: Аланна вновь открывала шкатулку, одаривая плачущую харибу золотом. Куда пойдет это золото, думать не хотелось, но и отдавать харибу во власть жрецов не было сил. А узнай Эдлай, что Лили понесла, и у Аланны не осталось бы выбора.
Каждый раз Лили возвращалась от знахарки бледная, как снег. Каждый раз целовала руки арханы и со слезами клялась — впредь никогда! Но Аланна не верила. Сжимала нервно зубы и вспоминала услышанные в детстве слова виссавийца... Мать, убившая дитя, сама достойна смерти.
Лили убила двоих и должна будет за это заплатить. Либо она, либо ее архана.
И потом вновь, стоя на коленях перед алтарем богини-матери, Аланна тихо плакала. Не Лили убила — она. Именно она не смогла удержать харибы. Одна только фраза: «Никогда не возляжешь ты с мужчиной!» — и не было бы ни изведенных знахаркой детей, ни мук совести. Хариб не может ослушаться архана — узы богов ему не позволят. Но Аланна не могла приказать Лили, подавить ее волю. Может, и зря.
А вот теперь у Лили появился Кай и все вновь повторится. Мерзко. И противно. Но вслух Аланна этого не сказала. У нее не было сил.
— Кай говорит, что Рэми вообще-то парень хороший, — продолжала беззаботно щебетать Лили, расчесывая волосы Аланны. — Только сложно ему пришлось, слишком рано он главой рода стал.
Хариба собрала волосы под сетку и ловко скрепила их шпильками.
— И мать его странная какая-то, говорят, опытная травница. А младшая сестренка... хороша, но тоже больно нос задирает. И на язык остра...
— Может, ей нравится Кай? — спросила Аланна, которой наскучила болтовня Лили.
— Может, — мечтательно ответила хариба. — Только Кай мой. И ничто этого не изменит.
— Если он тебе не надоест, — резко отрезала Аланна. — Как надоел дозорный в столице. А так же сын дворцового пекаря. Лили! Ты же обещала...
— Не знаешь ты, архана, что такое страсть к мужчине, — тихо ответила хариба. — Это когда легче умереть, чем отказаться... Это когда себя теряешь и не хочешь находить. Да, я часто любила..., но что за жизнь без любви? И что за любовь, если не можешь коснуться того, кого любишь? Хотя бы на миг?
Аланна замерла, как громом пораженная. Что за любовь? Ее любовь! Вот только... любовь ли?
— А как же Кай? — тихо спросила она, резко оборачиваясь. — Мы ведь... уедем скоро. Не будешь жалеть?
В синих глазах Лили мелькнула печаль.
— Я буду с Каем столько, сколько смогу... Такова наша судьба, архана. Женщина редко остается с тем, кого любит.
— Любишь его?
— Думаю, да.
— Так же, как любила остальных?
— Гораздо сильнее. Думаю, что тех я и не любила вовсе.
— А он тебя?
Лили задумалась. Положила на столик черепаховый гребень и долго молчала, прежде чем мрачно ответить:
— Я надеюсь, что нет. Пусть лучше не любит, не страдает.
— Хочешь я тебя отпущу? — мягко спросила Аланна, забирая со столика хлыст, а с вазы — яблоко, гостинец для Лакомки. — Выйдешь замуж за Кая, детишек ему родишь.
И вздрогнула от внезапного ответа:
— Не хочу. Кай забрал мое сердце, вы — мою душу. Вы даже понять не можете до конца, что сотворил со мной ритуал привязки... И пока вы не прогоните, никуда я не пойду. А даже если прогоните — умру. Любовь к мужчине это важно..., но живу я для вас. Другой судьбы не хочу. Не представляю.
Ритуал привязки? Аланна вздрогнула. И вспомнила вдруг, как летом в столице упал с лошади и сломал шею молодой парень-архан. И как его хариб сам, без приказа, вошел в погребальный огонь. Вспомнила непонятную ей тогда пустоту в глазах юноши, вспомнила крик его трехлетнего сына, и впервые задумалась: может, не просто так называют харибов «тенью архана»?
А сама она смогла бы отказаться от Лили? Аланна сглотнула. Вряд ли. Харибы не понимают, но узы богов ведь и на арханов влияют.
— Я люблю Рэми, — прошептала вдруг она. — Сильно люблю...
А Лили лишь опустила голову, так, что золотистые кудряшки погладили ее щеки, и выдохнула:
— Я знаю. И Кай знает. Мы не выдадим... но... Архана, умоляю! Нельзя так!
— А сама?
Хариба опустила взгляд в пол.
— Я не архана. Рэми — не архан.
— Почему ты не понимаешь? — взмолилась Аланна. — Люблю его, не могу от него отказаться... Ну не могу я!
— Я понимаю, — дрожащим голосом ответила Лили. — Все понимаю. Но эта любовь вас погубит, моя архана. И его погубит! Прошу, образумьтесь! Ради всех богов!
Аланна сглотнула и резко оттолкнула от себя харибу. С трудом сдержав слезы, она швырнула хлыст на стол и выбежала из комнаты, уронив по дороге яблоко.
***
Она летела по коридорам замка, как безумная, не разбирая дороги. Понимала, что Лили права, что нельзя так, но душу переворачивало вовсе не это.
Рэми ее не любит. Когда любят, пытаются прикоснуться, быть ближе. А он? Всегда далекий, всегда холодный. И кроме того поцелуя...
Слезы хлынули сами, не спросились. Ручейками побежали по щекам, вновь размазывая руны рисунка. Сколько раз она плакала из-за Рэми? Сколько еще будет плакать? Почему не может, как прежде, вспомнить о гордости и забыть? Дышать не может!
Как слепая, брела она по коридору, ладонями опираясь на увешанную гобеленами стену. Не любит. И этого ничто не изменит... А она только и делает, что навязывается... стыдно-то как!
А гобелен вдруг поддался под ладонями, выгнулся выемкой и, не удержав равновесия, Аланна полетела во тьму...