1. Миранис. Бунт - 2
И раньше, чем сердце успело пропустить удар, обхватили сзади за пояс сильные руки, и море вновь начало стремительно удаляться.
— Мой принц, — тихо и слегка укоризненно прошептал на самое ухо Лерин.
— В мои покои, — приказал Миранис, и другой телохранитель, оказавшийся рядом, мгновенно открыл пространственный переход.
Дрогнули вокруг звезды, подкатила к горлу тошнота, стало теплее, и свет светильника мягкой кошкой скользнул по тяжелым, завешивающим окна гардинам. Мираниса осторожно опустили на пол, и когда телохранители поняли, что принц не стоит на ногах, заставили сесть в кресло. Почему же так плохо... как же хочется надраться, до забвения, до пьяного обморока, до...
Миранис опустил голову на руки и вздрогнул от тихого:
— Чем я могу помочь, мой принц?
— А ты хочешь помочь, Лерин? — тихо ответил Миранис. — Обычно ты меня ругаешь.
— Обычно я не чувствую в тебе такого разочарования, мой принц.
Миранис вздрогнул. Ну да, эта проклятая связь с телохранителями. Они живут своим принцем, дышат им, чувствуют то, что чувствует он... так когда-то говорил отец. А Миранис потом долго сидел в темноте на кровати, обхватив руками колени, и думал... потому телохранители защищают, что хотят, или потому что их заставили проклятые узы богов?
Теперь Миранису было все равно. Только стало вдруг интересно, а когда он напивается...
— Мы временами от тебя отключаемся... иначе твою боль невозможно выносить...
Мою боль?
Миранис закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. А по потолку бежит трещина... как и по его сердцу. Стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, Миранис спросил:
— Помнишь о нашем договоре, Лерин?
— Ты более не сбегаешь из замка, мой принц, а мы ищем того, кто на тебя покушался.
— И вы нашли?
— Прости... ты же знаешь...
— Наш договор более не в силе.
И на миг повисло вокруг тягостное молчание. А следом раздалось совсем не возмущенное, а несколько усталое:
— Прости, мой принц, но как раньше больше не будет.
— А это решать не тебе, — так же спокойно ответил Миранис. Он все равно удерет из этого замка и никто его не остановит.
— Не нам, мой принц, но мы сделаем все, что в наших силах... Арман вернулся в замок и просит об аудиенции. Пустить?
Зачем?
— Нет... — резко отрезал Миранис. — Прикажи прийти Этану.
Лерин скривился, но принц предпочел не заметить недовольства телохранителя. Он и без того знал, что Лерин недолюбливает слишком веселого, слишком несерьезного Этана. Но легкомысленность была именно тем, что сейчас Миранису не доставало. Надоела серьезность. При такой жизни будешь серьезным — с ума сойдешь. А Миранис пока сходить с ума не собирался.
— Ты ведь знаешь, чем Этан отличается от Армана? — вдруг тихо спросил Лерин.
Миранис не ответил, он знал, что зануда Лерин ответит сам... и в самом деле телохранитель продолжил:
— Ты сам это сказал. Тем, что Арману не надо приказывать. И нам не надо приказывать. Подумай над этим, мой принц...
Подумай? А зачем?
Миранис устало закрыл глаза. Думать — это то, что ему хотелось меньше всего. Впрочем, всегда Лерин был таким. Самым занудным из его телохранителей, даже зануднее Армана. Но Арман хотя бы был воином и ярким придворным, а Лерин — серым зайцем, с которым было откровенно скучно.
А за окном небо разразилось градом. Стучала по ставням крупа непогоды, сыпала на дорожки в парке, и живой замок зябко кутался в полумрак, требуя от слуг побольше дров в печи.
Осень... уже осень.
Миранис зябко поежился, открыл глаза и столкнулся взглядом с неподвижно стоявшим Этаном. Лерина в покоях уже не было.
— Ты звал, мой принц?
Тебе действительно надо приказывать?
Мир отогнал сверлившую сердце боль и потянулся к кувшину с вином. Этан понял правильно, сам взял кувшин и одну из чаш, наполнил до самых краев и подал принцу. А когда Мир залпом выпил, тихо усмехнулся:
— Столь дорогое вино...
— Нахрен теперь дорогое, — огрызнулся принц. — Пойдем туда, где много дешевого. Пойдешь со мной? Или побоишься моего отца?
Принц глубоко заглянул в глаза друга и вздрогнул облегченно, услышав столь нужный ему теперь ответ:
— Нет, мой принц. Я твой друг, а не твоего отца.
И они сбежали. Той же ночью. И их даже никто не останавливал. Хлестал дождь, сверкали в свете фонарей улицы и казалось, что мостовые были покрыты тонким слоем золота. Красота, свобода!
Небольшая, опрятная таверна нашлась тут же, за углом. Скучала на улице, мерзла у дверей красивая служанка. При виде Мираниса и Этана она выпрямилась, поправила волосы, улыбнулась зазывающе и Миранис сразу же решил, что этой ночью одна девчонка не останется. Погладил девицу по мягкой щеке, отвел от ее шеи каштановые волосы и поцеловал в бьющуюся нервно жилку:
— Замерзла совсем, — засмеялся Миранис, — приходи чуть позднее, согрею. А пока подашь чего повкуснее, посидишь с нами, моя сладкая?
Девица зарделась совсем, подобрала пышные юбки и нырнула за дверь, наверняка побежала выполнять заказ. А на ее место вышла другая, рыжая и не менее хорошенькая. Посмотрела вопросительно на Этана и замерла, пораженная промелькнувшим в глазах придворного презрением.
— Совсем напугал бедную девушку, — прошептал Миранис, когда выбранная им служанка уже расставляла на столе полную еды посуду.
— Рожанки воняют... — скривил губы Этан.
— Пахнут, мой друг, — усмехнулся Миранис. — Так пахнут, как должна пахнуть женщина, а не теми дорогими духами и маслами, которыми портят свой запах наши арханы. Попробуй, не будь таким занудой, как Арман.
— У Армана хороший вкус... его любовницы похожи на драгоценные камни в короне повелителя. И ни одна из них не уходит недовольной.
— Ты неисправим, Этан, — засмеялся Миранис. — Восхищаешься Арманом, а, скорее, ему завидуешь. Хотя не понимаю, чему там завидовать?
— Тому, что ему досталось все слишком легко, — сказал вдруг Этан.
Миранис вздрогнул от горечи в словах друга и посмотрел на него внимательней. Защищать сейчас Армана не хотелось, но и оставлять такие слова без внимания — тоже.
— Ты ошибаешься и плохо знаешь Армана, если так думаешь, — нахмурился Миранис, отставив на миг чашу. — Арману ничего не далось легко.
Миранис отпил еще немного вина и погрузился вдруг в воспоминания...
Проклятый Арман, слишком много тебя в моей жизни!
***
Тогда Миранису едва исполнилось пятнадцать. Отшумели празднества в честь совершеннолетия наследника, а вместо них пришла проклятая тоска. Миранис мечтал, как станет взрослым, свободным, как сможет делать, что захочет, и вот оно, желанное совершеннолетие, но ничего же не изменилось. Он даже на следующий день напился до беспамятства и никто не заметил..., а в тот же вечер заглянула в окно коварная луна...
И тоска, до этого слабая, вдруг разлилась по телу темной волной. И Мираниса скрутило, поволокло, завертело в вихре. И казалось, что тело его стало липкой серой глиной в руках лунной богини, и что сам Миранис исчез в тонких призрачных пальцах, и остался на его месте злой, перепуганный... зверь... В очередной раз! А Миранис так мечтал забыть, что он умеет обращаться в зверя...
Резанул по ушам скрип двери, влетел внутрь человек и так захотелось туда, за дверь, навстречу свободе. А человек закрывал собой проход в лес, в объятия ночи и говорил, ласково говорил, голосом обволакивал. И голос тот был таким знакомым, таким спокойным...
— Мир, Мир, мой принц...
Пахнет кровью... свежей, вкусной... до одури желанной...
Пусти, Лерин... пусти, ради богов!
— Мой принц...
И мясом... восхитительным мясом...
— Мир... пожалуйста, Мир...
Пусти...
И кровь заливает глаза, и больше уже не слышно чужого голоса..., а мясо поддается под зубами, со сладостным щелканьем рвутся тугие волокна.
— Мир! — вновь шаги и навязчивый голос рядом. Ну почему они мешают есть?! Почему смотрят странно, идут вдоль стенки, не отпускают взглядом? И почему?.. Тис, Тис же? Так странно улыбается, мягко, спокойно, опускаясь перед Миром на колени.
— Что же ты творишь, мой принц?
И сразу же становится тошно от вкуса крови во рту, перед глазами стелется кровавая пелена... и лапы не держат, а земля вдруг начинает покачиваться...
— Мир... — ласкает голосом Тис, удерживает на краю пропасти. И уже обнимает за плечи не зверя — человека, помогая сесть, отирает платком с губ кровавую пленку. — Мир... ну что же ты опять?
А в словах мягкий укор, будто ребенку. Будто и нет рядом мертвого...
Мир вырвался, бросился к Лерину и дрожащими пальцами провел по разорванному горлу, из последних сил надеясь, что это неправда. Неправда же?
А потом его долго рвало кровью. И мир все так же покачивался перед глазами на волнах магии. И Лерин стоял спиной на краю пропасти, распахивал огромные крылья, молча просил отпустить...
Мир не отпустил. Тяжело поднялся с алтаря после ритуала. Шатаясь, оттолкнув пытающегося помочь Тиса, подошел ко второму алтарю и сполз на пол, облегченно выдохнув — дышит. Не ушел. Потому что телохранитель не может уйти за грань прежде, чем уйдет его принц.
И опять стало до одури плохо от запаха курений и проклятого полумрака храма Радона. Боги... что же вы так жестоко-то?
После церемонии он заперся в своих покоях и долго терся мочалкой, пытаясь избавиться от запаха чужой крови, а потом лежал на кровати, отвернувшись к стенке. Его звали. Отец, телохранители, Этан, но Мир отказывался отзываться. Кому и зачем?
Отец пришел без зова, когда в замке повисла ночная тишина, и луна бередила душу через тяжелые занавеси. Скрипнула кровать, разлился по спальне пряный запах магии, и стало, как и всегда в присутствии повелителя, тяжело дышать.
Но это был не только повелитель. И Миранис, забывшись вдруг, перекатился на другой бок, посмотрел отцу в глаза и спросил:
— Я чудовище?
— Ты оборотень, мой сын, — ответил отец, и в голосе его не было ни капли презрения или разочарования, которых Мир тогда так боялся. — До того, как ты превратился в первый раз, я надеялся, что моя кровь в тебе сильнее. Но оказалось не так.
— Но я... убил.
— Потому что не умеешь пользоваться даром, мой сын. Это как с магией... только не знаю, стоит ли учить тебя искусству быть оборотнем. Люди не поймут, потому этот дар тебе лучше держать в себе. Ты сможешь, этому тебя научит Даар.
— Ты подаришь мне своего телохранителя?
— Одолжу, мой мальчик, — поправил отец. — У тебя трое своих, помнишь? И они тебя тоже ждут...
— Лерин...
— Лерин поплатился за невнимательность, мой сын. В этом нет твоей вины.
Миранис не был уверен. Иначе не было бы так тошно. Но сейчас он хотел спросить совсем о другом.
— Это потому что моя мать была ларийкой?
Отец кивнул.
— И она тоже убивала? — тихо спросил Миранис, отчаянно боясь услышать ответ.
— Нет, она никогда не убивала, — слабо улыбнулся отец. — Ты ничего не понял, мой мальчик. Ты же знаешь, что у меня был старший брат? Никто не думал, что я взойду на трон. И нам был очень нужен союз с Ларией, потому мои родители выбрали для меня в невесты ларийскую принцессу. А в Ларии... оборотни все. Я видел твою мать в ее звериной ипостаси. Она в ней была так же прекрасна, как в человеческой, и полностью контролировала свой разум, так же, как и в человеческой. Только кассийские люди бы не поняли, потому мы это скрывали. Но когда родился ты, мы надеялись, что ты не унаследуешь крови оборотня. И что законы и узы богов Кассии будут сильнее. И лишь после твоего превращения поняли, как ошибались.
— Я почти не помню... как обращался в зверя в первый раз.
— Мы помогли тебе забыть, — ответил отец, — тогда тебя ранил один из дозорных, и ты был напуган больше, чем твои телохранители. Мы думали, что обычных зелий будет достаточно. Но...
Мир прикусил губу. Зелья, значит. И опаивали его, как всегда, не спросив. Впрочем, никогда не спрашивали. Но все удалось исправить, Лерин будет жить, целители поставят его на ноги. И на этот раз все обошлось... на этот раз. А в следующий? Если Мир убьет не телохранителя, которого можно оживить ритуалом, а кого-то другого?
— Оборотень не должен быть убийцей, — будто ответил на его мысли отец. Махнул рукой и темная стена возле кровати начала стремительно светлеть.
Мир отвернулся. Сейчас стена станет зеркалом, а смотреть в глаза собственному отражению так не хотелось.
— Знаешь, когда-то у меня был очень хороший друг, — продолжил отец. — Его звали Алан и лучшего человека, пожалуй, я в жизни не встречал. Более честного и более мудрого, того, кто подарил нам договор с Виссавией и мир с Ларией.
— И что стало с Аланом? — тихо спросил Мир.
— Алан был телохранителем твоей матери и ушел за грань вместе с ней..., но у него остался сын. Тоже оборотень. Хочешь его увидеть?
Миранис с удивлением посмотрел на вновь потемневшее зеркало и вздрогнул, не увидев своего отражения: за прозрачной преградой мчалась по темному, укутанному в тени лесу гибкая белоснежная кошка.
— Снежный барс. Тотем моего друга. И вторая ипостась его сына, — сказал отец. — Не наблюдай за ним слишком долго. Это было бы некрасиво...
Но Мир не мог оторваться и смотрел на кошку до самого рассвета. До тех пор, пока огромный зверь не скользнул в открытое настежь окно и не перекинулся человеком. Так запросто. Без злобы в сердце, которая так недавно раздирала Мираниса, без желания разорвать, убить. Красивый, сильный охотник, который людей не трогал. Хотя тоже вкусил ночью крови, всполошив спящего под сиренью зайца. И тоже наслаждался сырым мясом, но от его охоты почему-то не воротило... просто хотелось быть рядом. Бежать по лесу и делать то, что Миранису никогда не разрешали. Быть свободным.
По лесу вместе они не бегали ни разу. Миранис сомневался, что Арман теперь помнил, что когда-то перекидывался зверем. Но сам принц помнил. Смотрел на «идеального» красавца-придворного и видел в нем того же сильного, упрямого зверя, который жил и в нем самом.
Они оба оборотни.
Оба несут тяжесть тайны, за которую в Кассии могли бы убить. Убили бы, если бы узнали. Потому не узнают никогда.
***
Мир отставил чашу с внезапно разонравившимся вином и поймал испуганный взгляд бледного трактирщика.
— Он нас не узнал? — спросил вдруг Этан, и Миранис удивленно пожал плечами, принявшись за сосиски:
— Под маской магии? Рожанин? Не сходи с ума...
Но и сам не поверил в то, что сказал, потому что в таверне стало вдруг слишком тихо, тревожно, и в дуновении скользнувшего в полуоткрытую дверь сквозняка почувствовался вдруг пряный запах магии. Раньше, чем Мир успел что-то сказать или сделать, вновь распахнулась дверь, и рожане попадали на колени, чуть ли не ударяя лбами в пол, а в дверях показались невозмутимо спокойные Тисмен и Арман.
Мир раздраженно присвистнул: телохранитель и не думал скрываться. Магия его давила к полу, на лбу горела руна, яркими браслетами, меняющими каждый миг рисунок, сияли на запястьях магические татуировки, и сам он не шел скорее — плыл, и с плеч его аккуратным потоком стекала темно-синяя ткань плаща.
— Опять ты все портишь, Тис, — встал из-за стола Миранис, даже не глянув на Армана, стоявшего за спиной телохранителя.
— Прошу вернуться в замок, мой принц, — мягко, но твердо ответил дозорный. — И если ты не исполнишь моей просьбы, я буду вынужден позвать Виреса и он вернет тебя...
— ...силой? — переспросил Миранис. И даже не дожидаясь ответа, направился к двери. Остановился на миг, задержался возле посторонившегося дозорного, прошептал ему на ухо:
— Ты заигрался, Арман.
А потом передумал вдруг, подошел к столь же бледному трактирщику, осторожно коснулся его лба, активировав на нем магию татуировки, и тихонько присвистнул... руна узнавания сверкнула на миг, вновь пропала, а трактирщик упал в обморок на руки одного из слуг. Дорогое удовольствие. И обременительное — маг, создавший руну, был подобен пауку, сидящему в центре паутины. И караулившему, какая из нитей натянется первой... утомительно. Жрет много сил. И настолько унизительно, что Миранис все никак не хотел поверить. А поверить пришлось...
— Как многих трактирщиков ты наградил такой руной? — тихо спросил он Армана.
— Всех, мой принц.
— Настолько хочешь меня запереть?
— Я хочу тебя оградить...
— Ты просил не ставить тебя перед выбором, Арман, — все так же тихо сказал Миранис, внутри исходя горечью гнева. — Потому я выберу за тебя. Оставайся слугой моего отца, моим другом тебе больше не быть.
И направился к двери, жестом приказав Тисмену идти следом. Наслаждаться смертельной бледностью Армана на этот раз не хотелось.
***
Той же ночью Арман вновь бежал по лесу. Как можно быстрее, до изнеможения, до боли в мышцах, пока не упал бессильно в собранный ветром ворох листьев. Но даже эта боль не смогла выбросить из головы слова телохранительницы Ниши: «Наследный принц Кассии вскоре уйдет за грань. И помощь может прийти только от Виссавии». Ниша не ошибалась никогда. А виссавийские послы отказались помогать чужому наследнику.
Боги... может стоило дать Миру нагуляться... напоследок? Может... Арман встал с горько пахнущих листьев и вновь рванул в темноту леса. Быстрее! Только бы придушить рвущую душу беспомощность. Миранис, гордый, непокорный, временами сволочной — единственный друг, которого вскоре придется потерять. Потому что Ниша никогда не ошибается. А Мир сам бежит навстречу смерти. Боги! Ну почему вы столь безжалостны?!