Шах и мат одиночеству
Прошло два дня после игры в карты в комнате отдыха. Слова полковника о том, что он «тоже умеет играть» и что его кабинет открыт для общения, не давали Эйлин покоя. Вечером, когда коридоры базы залил дежурный синий свет, она всё же решилась. Официальным предлогом стал планшет с графиками, но сердце билось совсем не из-за работы.
Дверь в кабинет полковника с тихим шипением отъехала в сторону. Окон здесь не было — только голые бетонные стены, увешанные тактическими экранами, и тяжелый запах табака и кондиционированного воздуха. Куоритч сидел за своим массивным столом, его синяя кожа в полумраке казалась почти стальной.
— Заходите, Эйлин. Неужели решили сменить шумную компанию Уэйнфлита на мои «интеллектуальные беседы»? — пророкотал он, не поднимая глаз от документов.
— Вы говорили... что тоже умеете играть, — робко начала она, проходя вглубь кабинета. — Я принесла отчет, но подумала...
Майлз медленно откинулся на спинку кресла. На его лице промелькнула тень усмешки. Он достал из ящика стола тяжелую доску. Фигуры были выточены из темного металла, холодного и весомого.
— В карты я играю только на интерес, Вэнс. А для души предпочитаю шахматы. Садитесь, — он указал на стул напротив. — Посмотрим, как работают мозги у питерских ученых.
Он начал расставлять фигуры, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тихим стуком металла о доску.
— Расскажите мне о себе, Эйлин, — внезапно произнес он, делая первый ход. — Только не про ваши растения. Что там, в России? У такой девушки, как вы, наверняка остался кто-то на Земле, кто считает часы до вашего возвращения? Какой-нибудь жених, который пишет письма каждые пять минут?
Эйлин замялась, передвинув пешку. Вопрос о личном застал её врасплох.
— Мои родители... они очень переживали. Мама до последнего надеялась, что я останусь. А в остальном... — она грустно улыбнулась, — я слишком много времени проводила в лабораториях и теплицах. Наука — ревнивая хозяйка, полковник. На личную жизнь времени почти не оставалось.
Куоритч поднял на неё взгляд своих светящихся желтых глаз, внимательно изучая выражение её лица.
Мысли Куоритча:
«Значит, никого», — внутри Майлза что-то одобрительно заурчало. — «Никакого слюнтяя, который ждет её дома. Она здесь вся, в моей досягаемости. Это... упрощает задачу».
Ему было странно приятно это сознавать. Он смотрел на её тонкие пальцы, которые почти терялись на фоне тяжелых металлических фигур.
«Она здесь совсем одна. Хрупкая, мягкая... Ей нужен кто-то, кто станет для неё стеной. И этим кем-то буду я».
— Так что, совсем никого? — Майлз сделал ход конем, не сводя с неё глаз. — Никаких разбитых сердец в вашем красивом городе?
Эйлин покачала головой, чувствуя, как от его прямого, изучающего взгляда начинают гореть щеки.
— Был один... коллега. Но он хотел тишины, дачу под Выборгом и обычный быт. А я всегда мечтала о чем-то большем. Наверное, я просто слишком сложная для обычной жизни.
— Обычная жизнь переоценена, — отрезал Майлз. Он подался вперед, опираясь локтями о стол и почти нависая над доской. — Сложность — это то, что делает женщину ценной. На Земле миллионы «простых». А здесь, на Пандоре, выживают только те, в ком есть стержень.
Он сделал паузу, его голос стал ниже, приобретая вкрадчивую интонацию.
— А что вам нравится? Кроме цветов и графиков? Музыка? Танцы?
Эйлин невольно рассмеялась.
— Я люблю классическую музыку. И дождь. В Питере он пахнет мокрым камнем и старыми соборами. Здесь мне не хватает этого запаха... и тишины.
Майлз внимательно слушал, запоминая каждую мелочь: как она склоняет голову, как блестят её глаза, когда она говорит о доме.
— Дождя здесь хватает, — произнес он, делая очередной ход. — Но пахнет он лесом и кровью. Скоро вы к этому привыкнете. И... — он на мгновение задержал свою огромную синюю руку на её ладони, когда она потянулась к фигуре. — Если вам станет совсем тоскливо... приходите сюда. Мой кабинет — это самое защищенное место на базе. И самое тихое.
Эйлин подняла на него глаза, полные удивления. В этом суровом солдате-аватаре она вдруг увидела что-то, кроме приказов и дисциплины.
— Спасибо, Майлз, — тихо ответила она.
Он едва заметно вздрогнул. Она снова назвала его по имени.
— Идите спать, Вэнс. Уже поздно. Завтра тяжелый день — я хочу, чтобы вы были внимательны.
Когда она ушла, Майлз еще долго смотрел на шахматную доску. Он намеренно подставил своего ферзя под удар в конце, но она этого даже не заметила. Ему было всё равно на игру. Главное, что теперь он знал — её сердце свободно.