Горечь дара 1. Медленная смерть

Рассвет еще только-только начинал освещать стены в покоях Мираниса, а принц уже не спал — сидел в кресле и смотрел в окно, туда, где светлело над раскинувшимся парком... и все перебирал в пальцах только что принесенную телохранителями вещичку — соединенные воедино подарки короля Ларии и Идэлана, переплетение серебряных нитей на тонкой цепочке... — и не спешил его надевать.

Аши завис по другую сторону окна, смотрел на задумчивого принца и чувствовал, как убегает сквозь пальцы его свобода.

Какой же он дурак! Единственный шанс Мираниса выжить...

— Ты нас не получишь, — прохрипел Аши.

И амулет удачи злорадно блеснул в пальцах Мираниса. Вздохнув, принц поднялся с кресла и застегнул на шее цепочку.

И в тот же миг натянулись нити судьбы, запели едва слышно и переплелись по-новому, а где-то в другой части замка вздохнула во сне, прошептала едва слышно новое предсказание ясновидящая Ниша. А Аши сжал зубы от бессилия... любопытство? Будь проклято его любопытство!

***

Жаркий рассвет красил серые стены, сверкали в трещинках капельки росы. Приторно пахла отбросами подворотня. Пока еще неяркий свет маревом скользил по узким улочкам, глухим чавканьем отдавались шаги. Переплетались над головой арки, и все вокруг плыло в усталости — Майк не спал уже третий день, но и на шаг не приблизился к тому, кто покушался на жизнь принца.

Он брезгливо обошел дохлую собаку, прижал к носу влажный платок — вонь казалась невыносимой — и постарался не дернуться, когда из щели выскочила жирная крыса. Да... хоть крысы тут бывают жирные, и то хорошо.

— Сюда, — потянул его дозорный в боковую улочку. — Скоро придем.

Куда придем и зачем? День начинался так хорошо — Майк только хотел отдохнуть, а его вновь подняли с постели и заставили переться в эти подворотни. Куда и зачем — не объясняли. Единственным, кто с ним разговаривал как с равным, был Эзр..., но Эзр вчера куда-то пропал, улыбнулся на прощание и сказал, что у него «тайна». Какая еще тайна?

Тут было еще грязнее и воняло сильнее, даже в глазах зарезало. Майк чихнул, задохнувшись от удушливого смрада и оперся на миг ладонью о шершавую стену. Подкатила к горлу тошнота, и дозорный, наверняка поняв, что с дознавателем вовсе плохо, толкнул в спину, прохрипев на ухо:

— Скоро забудешь о вони.

От этих слов передернуло. Показалось на миг, что в голосе дозорного промелькнула угроза. Или предупреждение, тут уж как посмотреть. А улочки все переплетались в дивном лабиринте, петляли и петляли, пока не запутались окончательно у высокой стены, и Майк остановился, увидев, что их тут ждали. Сам Арман вместе со свитой дозорных, хотя совсем недавно говорили, что старшой в отъезде и вернется не раньше, чем завтра утром.

— Арман, — низко поклонился Майк и вздрогнул, когда его поклон не удостоили даже взглядом.

Дозорный был прав, о вони он забыл. Обо всем забыл, быстро вспоминая, где и что опять натворил, и почему Арман не только вернулся раньше и послал за дознавателем, но и был в ярости. Майк чувствовал, что был — видел по чуть сжатым губам, плескавшемуся в светлых глазах холодному пламени, по пальцам, до белизны в костяшках сжимавшим рукоять меча. Хотя по лицу его о гневе не скажешь — старшой умел притворяться, как и любой придворный.

— Осмотри тело! — холодно приказал Арман, и Майк вдруг с удивлением понял, что его позвали сюда работать...

В самый нищий район столицы? Куда дозор с обходами даже не совался? Где была своя власть, свои законы и своя жизнь, о которой таким, как они, лучше не знать? А если сунешься, можно получить нож в спину и пропасть навсегда в лабиринте подземных каналов? Но Арман сунулся. Вместе со всем отрядом. Зачем?

Не найдя в себе силы гадать, Майк пожал плечами и попытался протиснуться между дозорными к телу. Скорее начнет — скорее закончит.

Протиснуться удалось не сразу — повидавшие на своем веку дозорные были ошеломлены и стояли столбом, и приказ пропустить услышали лишь с третьего раза.

Тело оказалось покалеченным до неузнаваемости. Стягивая перчатки и присаживаясь рядом с умершим на корточки, Майк быстрым взглядом оценил мумифицированные сухие ладони, открытый в крике рот и паклю светлых когда-то волос. Наверное, жертва была молода — оскаленные зубы белые, крепкие. Наверное, умирала долго: скрюченные пальцы, выпученные глаза, до тошноты ощутимая аура ужаса. Одежда добротная, хотя и простая, татуировки...

Татуировки вновь, как и тогда, в первую встречу с Арманом, синие — высокородный, что и объясняет присутствие старшого. Только что здесь забыл высокородный? И почему вокруг него разбросаны, втоптаны в грязь золотые монеты? Люди тут от голода умирают, а золота не тронули? Настолько боялись подходить?

Впрочем, бояться было чего — столь густой ауры ужаса и смерти Майк не чувствовал никогда. А ведь еще и не думал использовать магии: силы и без того были на исходе, приходилось щадить каждую каплю.

Майк прикоснулся к ссохшейся в пергамент коже и сразу же отдернул руку. Смертельный ужас опалил холодом, долгая, на грани безумия агония отозвалась в сердце болью, значит, умер этот человек совсем недавно... Сегодня ночью. Так почему так странно изменился за столь недолгое время?

— Дай нож, — потребовал Майк, протягивая руку, и сразу же в ладонь лег кинжал с тонким лезвием.

Майк даже не оглянулся, чтобы посмотреть, кто исполнил его просьбу. Он был занят. Кинжал — не нож, но тоже неплохо, ткань вспорол легко, обнажая волокнистую грудь в конусообразных рытвинах. Кого-то за спиной вырвало, Майк лениво усмехнулся — на этот раз не он тут самый слабый... боги, сколько он в этом отряде? Всего седмицу? А, казалось, вечность.

— Ради богов! — прошептал кто-то. — Что с ним сделали-то?

И в самом деле, что? Майк вернул кинжал и осторожно провел по рытвине пальцами, набирая на них зеленую массу. Пахла она травой и немного древесиной. Где-то он уже такое видел, только где? Все так же задумчиво вытер пальцы о протянутый кем-то платок, взглядом проследил соединяющие рытвины борозды, провел пальцами по такой же борозде в грязи рядом с телом и вздрогнул. Вспомнить бы...

Как ты можешь читать этот бред, брат?

Где?

Шуршащие под пальцами страницы, ореол тайны... Выкраденная книга, а в ней ничего же интересного... Горечь разочарования и слезы. Это было так давно... Что за книга?

— Майк! — вырвал из задумчивости окрик Армана, и дознаватель решил, что в тайниках собственной памяти он покопается позднее.

Он попросил подождать еще немного и осторожно, чтобы опять не коснуться чужой боли, пробудил татуировки на запястьях жертвы.

Осознание пришло не сразу. Накатилась на плечи тяжесть, стало вдруг невыносимо душно. Потянув за воротник, Майк с трудом пытался заглотнуть хотя бы немного воздуха и стер со щек катившуюся по ним влагу. Дозорные не смеялись. Дозорные отводили полные боли взгляды и сжимали в бессильном гневе зубы. И никто ничего не говорил... будто все даже дышать забыли.

— Майк, — вновь окликнул его Арман, на этот раз гораздо мягче, почти ласково. — Я знаю, что тебе больно..., но сейчас продолжай.

— Но это же...

— Эзр, я знаю... знаю, что нелегко...

Нелегко? Слезы катились по щекам, ладони сжимались в кулаки и хотелось рыдать в голос. Почему?! Еще вчера они сидели за общим столом в казармах, и Эзр смеялся, рассказывая о дочке трактирщика. Мол, хороша она в постели, жаль, что рожанка, а иначе:

— Я бы женился.

А теперь не женится никогда. И не улыбнется мечтательно, как вчера, и не посмотрит сочувственно, после очередного выговора Армана.

Боги...

— Продолжай!

Стальные пальцы сжали плечо сильнее, голос Армана обдал холодом, и только теперь Майк понял и молчаливость сопровождающих, и бледность на лицах дозорных.

— Лучшее, что можешь сделать для его памяти — найти убийцу.

Убийцу... Пальцы неосознанно сжались на запястье мертвеца, захлестнул сознание огонь чужой боли.

— Выпусти меня, выпусти! — безмолвно кричал Эзр. Или Майк?

Резал кожу тугой стебель, впивались в плоть, раздирали мясо острые шипы и собственная сила, еще недавно послушная, жгучим потоком метнулась в рваные раны.

— Майк! — оплеуха отрезвила, а щека обожгла болью... наверное, синяк будет, но разве это важно?

Майка заставили разжать пальцы, влили в глотку обжигающую жидкость, а в вены — поток очищающей силы. Стало легче дышать, чужая боль стала почти терпимой, собственные слова показались чужими:

— Не прикасайтесь к нему. Пусть в казармы его отнесет кто-то без дара.

— Да ни один рожанин за это не возьмется, сколько не плати! — выкрикнул кто-то из дозорных, и Майк ответил:

— Тогда попросите сильного мага укутать его в щиты и перенести через пространственную арку. Только осторожнее... Не касайтесь его. От этого ужаса вас и виссавийцы не спасут. Впрочем... — Майк посмотрел на дозорных. — Думаю вы уже пробовали и знаете.

Пробовали. По ошеломленности в их глазах Майк понял, что еще как пробовали, но и смириться с тем, что не могут даже подойти к умершему товарищу, были не в состоянии. Будто предавали...

Если бы все было так просто. Майк подавил рванувшую к горлу тошноту и сомкнул пальцы, тщательно записывая место преступления в сгусток магии. Сил это отняло много, слишком много, но пальцы уверенно сомкнулись на светящемся шарике. Позднее, когда Майк успокоится, он рассмотрит все подробнее, пройдет по каждому кусочку грязи внутренним взором... вспомнит... и чем это пахло, и как это выглядело, и что сейчас он, уставший и едва стоящий на ногах, обязательно умудрился пропустить.

Прости Эзр, ради всех богов, прости...

Позднее, не сейчас. И как хорошо, что Арман уже не требует отчета, только смотрит как-то странно, будто жалеет, что позвал... жалеет... Арман и жалеет? Смешно!

— Не отдавайте тело родственникам, — приказал Майк. — Я его еще должен осмотреть... когда осмотр перестанет быть таким болезненным...

И когда Майк хоть чуточку отдохнет, растворится аура, окружающая тело и можно будет хоть немного осмотреть его магией. Только когда? Завтра? Послезавтра? Через седмицу? Как же ты умирал, Эзр, что даже подойти к тебе сейчас страшно?

Лазить по трущобам и опрашивать нищих едва на ногах стоявшему Майку не позволили — отправили домой отсыпаться. Отоспишься тут! Но дознаватель не возражал: с нищими дозорные и без него справятся, а у Майка были хлопоты поважнее.