9. Рэми. Горечь любви - 2
Самому бы в эти слова поверить. Все так же уставившись в дно лодки, Рэми взял ее ладонь и пересыпал горсть золотых камушков ей в руку. Аланна сжала пальцы, и когда Рэми посмотрел ей в лицо, архана уже не плакала, а ее злой колючий взгляд убегал куда-то вдаль, к темной полоске леса.
Рэми вновь сел на весла, даже обрадовавшись. Возможно, она наконец-то поняла. Возможно, успокоилась. Возможно, отпустит, забудет. И это хорошо. Правильно.
— Мне не за что благодарить богов, — тихо сказала Аланна, и сердце Рэми забилось сильнее, но веслами он двигал так же ровно, подгоняя лодку к берегу. — За одиночество не благодарят. У меня был брат, названный, он меня забыл. У меня был опекун, он меня предал. А слуги... да, они ходили за мной, слушались каждого приказа, но они меня не любили. Никто не любил. Мне казалось, что хотя бы тот мальчик...
— Аланна, — Рэми на мгновение замолчал, тщательно подбирая слова.
Ни один разговор до этого не был столь тяжелым. С одной стороны ему хотелось обнять ее, успокоить, как тогда, в лесу. С другой... Аланна явно и сама не знала во что играет. Единственное, что он может для нее сделать — оттолкнуть. Поплачет и забудет. У архан проходит быстро.
— Аланна, и ты меня пойми... тот мальчик и в самом деле полюбил ту девочку. И ему было больно отдавать ее в руки архана. Но мальчик знал — девочке не место с ним в лесу...
— Зачем, Рэми? — выдохнула Аланна. — Зачем? Я же просила, богами молила, забери...
— Ты не знаешь, что такое жить, как я, — жестко ответил Рэми. — Ты — архана. Твой род...
— ...принес мне только несчастье. Ты даже не знаешь. Ты даже понятия не имеешь! Если бы тогда...
— Не может быть этого «если бы». Как стало, так стало.
— Лучше б я тебя не встречала! Ушла бы теперь за грань, и все было бы легче! К чему ты вмешиваешься, к чему спасаешь?
Рэми похолодел, на миг забыв о веслах. Она все еще думает о смерти? Но Лия говорила, что во время помолвки Аланна была спокойна и даже весела. И сразу же почему-то вспомнилась кровь на перчатке, ее умение скрывать боль. Их же с самого детства учат притворству. Вот и сейчас... вроде как спокойна, а что если?..
В глазах ее вновь мелькнуло смятение, будто она прочитала его мысли. И... испугалась? Она его боится? Или, скорее, жалости боится?
Гордые арханы, что вы с собой делаете?
— Греби к берегу, — приказала вдруг Аланна. — Забудь об этом разговоре.
— А ты? Ты забудешь о своих мыслях? — воскликнул Рэми. — Выбросишь из головы? Боги, да куда смотрит твой виссавиец?! Слепой он, что ли?
— Не такой уж и слепой. Идэлан знает, что я не ночевала дома.
— Что он еще знает? — напрягся Рэми, а Аланна продолжала:
— Ничего. Не спрашивал. Ни о разговоре с твоей матерью. Ни о настоящей причине возвращения. Идэлан полагает, что я вернулась, потому что испугалась.
— Считает тебя трусливой дурочкой... — прошептал Рэми, почувствовав постыдное облегчение.
— А ты? — внезапно спросила Аланна, заглянув ему глаза. Глубоко заглянув, будто в самую душу. И Рэми на этот раз взгляда не отвел. Хватит, ради богов, хватит отводить!
— Не все ли равно? — парировал он, вновь принимаясь за весла.
— А если нет?
— А если нет, — медленно ответил заклинатель, — то ты совершаешь большую ошибку, Аланна.
— Ошибку в чем?
— Видишь во мне человека, не слугу. И это ошибка, — и решился, — Я помогу тебе. Не знаю чем, не знаю как, но помогу. Ты этого хочешь?
Аланна замолчала, замерла на миг, будто еще не веря. А потом сжала вдруг губы и вскочила на ноги так резко, что чуть лодку не перевернула:
— Не буду тебе навязываться!
Рэми и сообразить не успел, правильно это или нет, просто схватил ее за запястье, дернул на себя, а потом придержал, когда она начала падать. Он и сам не заметил, как Аланна оказалась у него на коленях. А она будто и рада была. Замерла испуганно и неловко уткнулась носом в его плечо. Теперь она была другой, настоящей, испуганной и смущенной. Его синеглазым солнышком.
Она даже не пыталась вырваться, лишь сидела вот так, замерев и затаив дыхание. И руки его сами, уже не слушаясь хозяина, обняли ее за талию, скользнули по тонкой спине вверх, прижимая крепче. И мир вдруг поплыл, да и где был этот мир-то? Было лишь мерное покачивание лодки, ласковый шелест волн и до одури манящий запах ее волос. Жасмин... Она и сама была похожа на жасмин. Светлая, нежная... И до боли одинокая.
Глупая девчонка. Гордая глупышка...
— Не навязываешься, — шептал Рэми ей в волосы. — Никогда не навязывалась. Там, на поляне, я ведь первый тебя увидел. Мое маленькое, несчастное солнышко в окружении цветущих подснежников. Я так хотел тебя утешить, что, наверное, перестарался.
Аланна замерла, потом вдруг всхлипнула, обняла его за шею и прошептала на ухо:
— Не перестарался...
«Еще как перестарался», — подумал Рэми, осторожно, чтобы не помять прически, гладя ее по волосам. Тихо шептали волны, напевал что-то ласково ветерок. Пусть еще немного так посидит, совсем немного... чуть-чуть. А потом посмотрим...
Рэми уж постарается, чтобы она больше не плакала.
А он? Он уже пропал. На этот раз — окончательно. И Рэми молился всем богам только об одном — помочь Аланне подружиться с женихом или избавиться от помолвки раньше, чем он совершит очередную глупость.
***
Аши расправил крылья, почувствовав в перьях дыхание ветра.
Люди забавные создания. И в них столько ненужной никому боли. Вот, например, этот глава рода, Арман, за которым Аши подсматривал недавно. И почему-то увиденное впилось в память отравленным шипом, и все саднило и саднило... заражая чужой болью.
Тогда был мягкий летний вечер.
Широко раскрытые окна. Золотистый свет и узор теней на тщательно начищенном паркете. Отражения, отражения в зеркальных стенах округлой залы, перезвон мечей, кисловатый запах пота, перекатывающиеся под кожей мышцы.
Странные существа, эти люди. Иногда не понять, дерутся они или танцуют. Арман перебросил меч из правой ладони в левую, кинул вошедшим слугам:
— Поставьте сюда, — и вновь забылся в схватке с харибом.
Слуги аккуратно прислонили что-то плоское и завернутое в бархат к одной из стен, неслышно вышли, а звон оружия так и не умолк до самого заката. И лишь тогда, обессиленный и довольный, архан кинул меч харибу и уже хотел выйти в сад через распахнутую дверь, как взгляд его остановился на принесенном слугами полотне.
— Кинжал! — приказал он, протягивая харибу руку.
Разрезал веревки, и бархат с легким шорохом упал на пол, блестящий в отблесках заката.
А под тяжелой тканью оказалась картина. Художник, ее рисовавший, умело останавливал мгновение, и женщина на картине казалась живой. Белое, слишком простое для арханы платье, надменный гордый взгляд, расправленные узкие плечи, шелк черных волос, который, вот-вот тронет влетавший через окна ветер.
Но Арман не обращал внимания на женщину, он ошеломленно смотрел на столь же живого мальчика, наверное, ее сына. Мальчику было не больше шести. Те же черные волосы, только глаза... совсем ведь не глаза ребенка, слишком понимающие, слишком печальные, слишком выразительные. И Аши бы сказал, что такого взгляда у детей не бывает, если бы сам не встречал это странное дитя...
Опустившись на корточки, Арман ласково провел кончиками пальцев по щеке ребенка, прошептал едва слышно:
— Успокоился ли ты, Эрр, там, за гранью?
— Арман, не береди себе душу, — сказал за его спиной Нар. — Или даже ритуалы виссавийцев не помогут тебе вернуть покоя.
— Покоя? — Арман поднялся и отвернулся от картины. — Я до сих пор не знаю, кто виноват в его смерти. Прикажи отнести картину в мой кабинет и не вешай ее слишком высоко...
— Чтобы ты и дальше мог притворяться, что Эрр жив? — дерзко спросил хариб. — Ради богов, Арман! Уже столько лет прошло, а ты...
Арман лишь пожал плечами:
— А что я?
Люди странные существа... странные...
И теперь вот опять. Всходит в Виссавии луна над только окунувшимся в темноту лесом. И все вокруг кутается в синий полумрак, а в небольшом доме до сих пор никто не зажег света. Идэлан все еще стоит у окна и вспоминается ему залитый солнечным светом луг, одурманивающий запах цветов и заливистый смех бегущей по лугу девочки. И вот девочка оборачивается, смотрит на Идэлана такими же, как и у него, глазами, улыбается так же, как улыбается он, и на миг кажется, что он смотрит в зеркало. И видит себя, босого, в тонкой тунике до колен, с острыми коленками и искрящегося счастьем.
Идэлан никогда не умел радоваться жизни так, как радовалась его сестра-близнец.
— И кто из нас был должен жить? — спрашивает он, отворачиваясь от окна.
Аши зло зашипел через стиснутые зубы. Люди... почему вы не в силах отпустить умерших? Почему не можете принять, что там, за гранью, другая жизнь? Может, не худшая, чем эта. Почему терзаете свою душу и не понимаете, что когда кто-то умирает, кто-то другой рождается?
Жизнь течет и переливается разноцветными нитями.
Разные нити, разные судьбы, разные цвета, и одна и та же боль...
Так нужна ли эта любовь, если она причиняет столько страданий?
Аши не мог понять. Не хотел. Он взмыл в оглушающе глубокое небо, резким хлопком стряхнул с крыльев остатки чужих эмоций. Хватит с него этих глупых людей!