9. Рэми. Горечь любви - 1
Отец как-то сказал, что Аши надо научиться любить. Но что люди называют любовью? Пастэльную нежность? Алую страсть? Темную тоску? Много раз переживая это с носителями, Аши так до конца и не понял — зачем? Ему это зачем? Боги придумали любовь, чтобы мужчина и женщина на миг сошли с ума, забыли о разуме. Чтобы через иррациональные боль и самопожертвование появилось на свет потомство. Не более.
У Аши никогда не было детей. У его носителей, целиком преданных двенадцатому — тоже. Страсть была. Долгие ночи в постели — были. Но любовь ли это? Аши не знал. И его это устраивало.
И только этот носитель был другим... Может, потому что свободен? А до этого ни Аши, ни его носители никогда не были свободными.
Их удел — служение. Узы богов, заменяющие весь мир, все чувства... Связь, которая выше любой любви и разорвать которую никто не в силах.
И Аши думал, что это правильно...
Пока один человеческий мальчик не подарил ему крылья... И теперь меньше всего на свете Аши хотел кому-то служить. Тем более, тому, кто его предал.
***
Сосновый лес плавился в удушливой жаре, и не верилось, что еще недавно хлестал ливень и над деревьями проносилась буря. Озеро серебрилось вязью, волны лизали на берегу принесенный непогодой мусор — еще живые ветви деревьев, неспелые ягоды, сосновые лапы. Нос лодки распарывал казавшиеся густыми волны, с мягким плеском входили и выходили из воды весла.
В волнах мелькнуло темное тельце, и из озера высунулась смешная мордочка с круглыми ушками. Выдра зацепилась коротенькими лапками за борт лодки и ввалилась внутрь, к ногам человека. Она ударила в дно плоским хвостом, пискнула обиженно и уткнулась носом в протянутую ладонь, пощекотав пальцы пушистыми усами.
— Чего плачешь, маленькая? — мягко спросил Рэми.
Выдра жалилась. Что рыбы в озере стало меньше, что люди, злые — сетями рыбу таскают. И она тоже в сетях недавно запуталась, вот, лапку повредила, плавать сложно, болит. И детенышей теперь не выпустишь — больно близко от норы сети, и рыбы не хватает... голодно, скоро будет голодно, почему же ты допустил?
Она еще долго пищала и обиженно тыкалась в ноги носом, а Рэми смотрел на покачивающие ветвями сосны и слушал. Выдру слушал. Лес. Мягкий перелив волн, шорох ветвей, стрекот сороки. Очнувшись от задумчивости, он погладил выдру по влажной шерсти и повел лодку к кустам ракитника.
Сеть нашлась почти сразу — росчерк веревок, поглаживаемый волнами — и была настолько огромной, что и деревню прокормить можно. Пожадничал браконьер. Ловил бы для себя, Рэми бы пожалел. В землях архана рыбу ловить нельзя, но архан не обеднеет, а деревенским жить надо. Однако браконьер не для себя рыбачил — на продажу, да еще и озеро портил, потому придется его остановить. А потом смотреть: либо по шее, чтобы неповадно было, либо дозорным, если совсем уж упертый окажется.
Лодка мягко качалась на волнах. Успокоенная заклинателем выдра скользнула в воду, спали на темных волнах белоснежные короны лилий. Красиво сегодня, тепло. И вода глубокая, чистая, вот-вот в омут затянет, как взгляд пришлой арханы.
Рэми отпустил весла и вплел пальцы в волосы, уставившись в дно лодки. Скользил взглядом по перевязи досок и пытался выбраться из мучившей его паутины. Боги... еще недавно он и помнить не помнил о девочке со светлыми волосами, а теперь воспоминания душили, не давали дышать ни днем ни ночью. Как наяву видел он ее, беспомощную, беснующуюся в чужих руках. Слышал, как выкрикивала его имя, тянула к нему тонкие руки, и плакала, плакала... как же горько она тогда плакала! И долгим маревом стояло перед глазами круглое личико с широко распахнутыми глазами, россыпь веснушек по бледным щекам и слабая улыбка на искусанных губах. А еще перелив янтаря на подаренном браслете.
Он думал, что Аланна забыла, как и он, сказать по правде, забыл... и браслет давно выбросила, как ненужную игрушку, а ведь не выбросила же... не забыла. Боги, почему?! Ведь он всего лишь рожанин. А она? Архана.
— Рэми! — позвали с берега.
Заклинатель вздрогнул и выпрямился так резко, что чуть из лодки не выпал.
Сердце рвануло вскачь, в горле пересохло, и Рэми уже не знал, хотел он, чтобы это было лишь маревом, странным видением или правдой: на берегу, у самой кромки воды, стояла Аланна. Не хрупкий ребенок, приходивший во снах. Не та уставшая жить девушка, что покидала его дом — на берегу стояла архана. Гордая и неприступная, как статуя в храме. Роскошные волосы были собраны под золотую сетку, стекала по стройным бедрам светлая ткань платья и лицо казалось чужим под рисунком рун.
Такой Рэми она даже нравилась. Ведь архане, не той плачущей под стон бури девушке, так легко поклониться. Перед ней так легко оставаться холодным и равнодушным. И так легко успокоить душу, ведь она не равная ему, а далекая и чужая.
— Слушаю вас, моя архана, — ответил Рэми, осторожно подгоняя лодку к берегу.
— Покатаешь? — тепло улыбнулась она.
Ветер дерзко погладил юбки золотистого платья, бросил к ее ногам лесной мусор. Она подняла сморщенный листик и начала теребить его в пальцах. И все не отрывала взгляда от волн, что гладили песок у самых носков ее туфель. Как она только добралась сюда в этих туфлях? Как умудрилась не испачкать и не намочить тонкой ткани?
— Как архана прикажет, — вежливо ответил Рэми, подплывая к берегу.
Он подал ей руку, и Аланна на мгновение заколебалась. Шаловливый ветерок принес ее запах — тонкий аромат жасмина, смешанный с какой-то странной горечью. Ладонь, обтянутая белоснежной перчаткой, легла в его, и это легкое прикосновение ударило под дых, лишая последних сил.
Боги, как выдержать? И охота притянуть ее к себе, сжать в объятиях, пока она не станет мягкой и податливой, как в детстве. Но в детстве она была лишь обиженной сестренкой, а теперь до боли хотелось поцелуями смыть с ее щек проклятую краску, расплести по прядям волосы и сходить с ума от одного ее запаха.
Но в глазах Аланны промелькнуло смятение, и Рэми как холодной водой окатило. Нельзя. Ни целовать, ни любить, ни даже думать о ней. Нельзя!
Стало легче дышать, вновь расцвел запахами и звуками летний лес, и ударила по слуху трель иволги. Ладонь Аланны выскользнула из пальцев, архана грациозным, с детства заученным движением опустилась на скамью, и лишь тогда Рэми смог вздохнуть свободно.
Она даже сидит не так, как деревенские девушки — спину держит прямо, плечи расправленными, руки сложила на колени и все мнет и мнет в пальцах тот несчастный листик. Безупречна. В каждом движении, в каждом повороте головы, в каждой улыбке. Как будто позирует для бездушной статуи. Она и есть... всего лишь. Бездушная. Статуя.
Рэми зло оттолкнулся шестом от берега. Щедрое солнце беспощадно струилось по ее шее, путалось в золотой паутине, удерживавшей камни ожерелья, тонуло в медовой глубине расцветшего на груди янтаря. Откуда у нее это ожерелье? Опять янтарь... столь похожий и непохожий на скромные, необработанные камушки ее браслета. Почему. Она. Опять. Надела. Этот проклятый. Браслет?
И что ему сделать, чтобы она перестала? Его и свою душу бередить перестала и опасными для них обоих воспоминаниями, и затравленным, грустным взглядом.
А янтарь переливался на тонком запястье, ловил отблески волн, когда она вела по воде кончиками пальцев. И в глазах ее затаился упрямый покой, утонув в мягкой задумчивости. Как красива. Как далека. Как чужда она сейчас. Так почему же так больно-то?
Лодка зарылась острым носом в заросли белых лилий. Аланна сорвала ближайший цветок, и несколько капель упали на золотистый подол, оставив на нем темные пятна. Мяукнула дикой кошкой иволга, соскользнула с ветвей березы и опустилась на борт, щеголяя желто-черным нарядом.
— Красиво, — прошептала Аланна. — Я и забыла, как хорошо может быть летом на озере... как хорошо в лесу рядом с заклинателем.
Она протянула руку иволге, и птица, очарованная близостью заклинателя, доверчиво скользнула на ее пальцы.
— Слышал я, что замок повелителя не менее красив, — как можно более холодно ответил Рэми. — И уж точно безопасен. Простите, архана, но здесь бывают крупные звери и змеи. Удивляюсь, что вас отпускают одну — в лесах все же находят трупы.
— А это мое дело, где я гуляю и с кем, — парировала Аланна, легко целуя иволгу в клюв.
Птичка резко мяукнула и расправила крылья, устраиваясь поудобнее на обтянутых шелком пальцах.
Наверное, архане было больно и неприятно. И даже не наверное — белый шелк под когтистыми лапами пошел красными разводами, а Аланна все улыбалась и улыбалась птице, будто ничего и не чувствовала. Какая же она нежная, эта архана, Рэми пичуги никогда не ранили...
— Улетай! — не выдержал Рэми, опустился перед арханой на колени, без разрешения схватил ее за руку и стянул с ладони шелковую перчатку.
— Вы всегда такая вот? — спросил он, сам испугавшись своего вопроса.
Достал из кармана чистый платок, перевязал ей руку, не осмеливаясь заглянуть в глаза. Разозлится? Испугается? Может, и к лучшему. Этого не должно быть... как бы им обоим того не хотелось.
— Какая?
Тонкая ладонь дрогнула, скользнула на ее колени, запуталась в складках светлого платья.
— Ненастоящая, — выдавил из себя Рэми, возвращаясь к веслам.
И только тогда осмелился на нее посмотреть, на миг утонув в светлом с золотыми искорками взгляде. Теплый взгляд, совсем не холодный. Жаль, что отвела его она так быстро.
— А какой ты? — тихо спросила она. — Настоящий? Тогда, в лесу, ты был другим...
— Тогда вы были девочкой, а я всего лишь глупым мальчишкой...
— А теперь поумнел? — не выдержала она, хлестнув по плечам плетью горечи. — Во время бури ты тоже был иным!
— Во время бури... Да чего ты от меня хочешь?! — зло бросил весла Рэми. — Ради богов, ты же архана! А я кто? Простой заклинатель! При одном взгляде на тебя я должен падать ниц, молчать, не дышать, боготворить, и не дайте боги, видеть в тебе...
— ...женщину?
— Девчонка ты, а не женщина! Глупая девчонка!
Аланна побледнела. Прикусила губу, и синие глаза ее засверкали гневом.
— А ты взрослый, да?! Боги, как могла так ошибиться? Ждала, гадала, богов молила, чтобы тебя вновь увидеть, а ты? Ты такой же, как и они! Холодный! Забирай свой браслет! Слышишь! Вот прямо сейчас и забирай!
Она дрожащими пальцами сорвала браслет так резко, что нить порвалась, а золотистые бусинки рассыпались, прыгая по дну лодки. И Рэми стало горько и больно. И от влажных глаз ее больно, и от дрожащих губ, и от щек, с которых схлынули все краски.
Более не в силах на нее смотреть, Рэми опустился на дно лодки и начал собирать желтые камушки. Медленно, один за другим. Только бы не смотреть ей в глаза, не видеть ее отчаяния. Только вот... горю ее, к сожалению, он помочь не может.
— Я такой же, как и все, архана, — ровно ответил Рэми. — Такой же, как те, что незримо вас окружают. Мимо которых вы проходите, не заметив. Такой же как те, кто не осмеливается поднять на вас дерзкого взгляда. Слуга у ваших ног. Вы приказываете, я исполняю. Чего еще от меня вы ожидали? Я всего лишь рожанин.
Аланна подняла упавшую рядом с ее туфелькой бусинку и протянула ее Рэми. На мгновение тонкие, перевязанные платком пальцы коснулись его ладони, и вновь стало невыносимо тоскливо. Она была так близка... и так далека. Так недосягаема и прямо тут, вот же, протяни руку и дотронешься. И даже будет рада ласковому прикосновению. Но... нельзя. Неправильно. Все это слишком неправильно.
— Я — простой заклинатель, — хрипло продолжил Рэми. — Я им был, я им и остался. Не могу понять ни вашей злости, ни вашего разочарования.
Тихим шелестом разбивались о борт волны. Вновь залилась где-то вдалеке иволга, стуком сердца отозвалась ей кукушка. И молчание растягивалось в бесконечность, а на платье Аланны появилось еще мокрое пятнышко. Она едва слышно всхлипнула, сжала ладонь в кулак, и Рэми, вновь подавив желание обнять, успокоить, сел на дно лодки, все так же не осмеливаясь поднять взгляда.
— Я подарил вам браслет, потому что мне было жаль потерявшей родителей девочки. Надеялся, что это принесет вам удачу. Знал бы я, что оставил столь глубокий след в вашем сердце...
— ...и убил бы холодом, — дрожащим голосом ответила Аланна. — Этот браслет помог мне выжить, понимаешь? У меня никогда никого не было, кроме родителей. А потом появился мальчик с теплыми глазами. Этот мальчик обнимал, шептал что-то ласковое, и боль... боль уходила. И плакать не хотелось. А когда было совсем плохо, его глаза подбадривали, а бусинки... они так странно сияли, что становилось спокойно... Они давали мне силу... Я думала, это твое тепло, Рэми.
— Не мое, архана, — голос чуть дрожал, в горле внезапно пересохло. — Тепло бога судьбы, в чьем храме я купил браслет. Его благодарите, не меня. А воспоминания? Они проходят... И боль проходит. Сама собой.