8. Аланна. Помолвка - 3
Аланна помнила. Этот короткий разговор придал ей сил, а осторожные прикосновения виссавийской целительницы лишили тело и душу боли. А утром был яркий солнечный свет, пение ошалевших после бури птиц и россыпь росы на измученных деревьях. А еще солнечные лужицы на полу и желтые блики на стенах, украшенных синими с золотом драпировками.
Лили, бледная, молчаливая, облачила Аланну в синие ритуальные одеяния, скрепила швы и складки верхнего прозрачного платья россыпью алмазных заколок, уложила тончайшие кружева в легкую пену, защелкнула на запястьях серебряные браслеты.
— Моя архана, — шептала она, попросив Аланну сесть на стул у зеркала. — Может, все не так и плохо? Этот виссавиец, он ведь не такой и страшный? Да?
Этот виссавиец не такой и страшный..., но душу давило тисками, висках толчками стучала кровь и сомнения ели душу отравленными зубами. Идэлан хорош, но не слишком ли?
Лили опустилась перед Аланной на колени, осторожно надела на ее ступню тончайшей работы туфельку, заглянула испуганно в глаза:
— Моя архана?
— Успокойся, Лили, — сказала, наконец, Аланна, — все не так и плохо. А теперь причеши меня, хочу, чтобы все это закончилось поскорее. И уходи, дай немного побыть одной перед выходом.
Надо набраться сил, чтобы посмотреть гордо в глаза этим арханам. В одном Идэлан прав — она сейчас не может быть слабой.
Движения гребня успокаивали. Волосы под ловкими пальцами Лили быстро укладывались в высокую прическу, скреплялись алмазными звездами, разлетелся по комнате запах белых роз, затанцевала на щеках мягкая кисть, вырисовывая сеть ритуальных татуировок. И когда в комнату вошел Арман, Аланна уже была готова: медленно поднялась с кресла, развернулась к названому брату, стараясь угомонить бешено стучащее сердце. Боги... как же ей стыдно за вчерашнее письмо. Как не хочется объяснять, говорить... вновь просить.
Но Арман о письме даже не вспомнил. Улыбнулся тепло, поцеловал в щеку, открыл белоснежный футляр, и Аланна вздрогнула — солнечный свет запутался в сердцевине медового камня, заиграл искрами в гранях бусин, ласковым сиянием погладил изящное ожерелье.
— Знаю, что подарок не подходит к сегодняшнему наряду, потому привез тебе еще и ожерелье моей матери, сестренка.
Арман закрыл тот футляр, положил на стол и открыл другой. А Аланна едва сдержалась, чтобы не потянуться пальцами к ожерелью, не убедиться, что оно настоящее. Перелив алмазов на белой ткани ее уже не сильно радовал. Хотя да, дорогое. Баснословно дорогое. И более подходящее к синему, вышитому серебром одеянию. И Арману, у которого белый был цветом рода.
— Почему ты не отдашь его своей невесте? — нашла в себе силы усмехнуться Аланна. — Почему мне?..
— Для моей невесты еще хватит побрякушек в шкатулке, — осторожно, чтобы не размазать красоту рун, погладил ее по щеке Арман. — Боже, как ты красива! Жаль, что не со мной ты сегодня будешь стоять перед жрецами! Может, тебя украсть? Может, осыпать щеки твои поцелуями, может...
Аланна слабо улыбнулась. Названый брат теперь походил на шаловливого мальчишку, каким она помнила его в детстве. Еще немного, и сверкнет глазами, схватит за руку и потащит в сеть коридоров, на ходу объясняя новую проказу..., а Аланна будет слушать. И будет знать, что все это, чтобы она улыбнулась, чтобы перестала думать об умерших родителях, чтобы вернулась вечером в свою комнату измученная, счастливая и хотя бы в эту ночь забыла о кошмарах.
Кошмаров давно уже не было, а Арман остался тем же. И на сердце от его теплого взгляда было так же спокойно.
— Т-с-с-с-с, — улыбнулась Аланна, прижав палец к губам неугомонного братишки. — Ты о своей маленькой сестренке говоришь.
— О сестренке... глупой, напуганной сестренке, — и уже серьезно, без тени игривости, добавил. — Как ты могла подумать, что я тебя брошу?
Аланна потупилась, а Арман защелкнул на ее шее ожерелье, мелькнувшее крупными алмазами. Тяжелое. Весь этот наряд страшно тяжел... Боги... как смотреть на опекуна и удержаться от желания придушить? Как улыбаться гостям, идти с высоко поднятой головой, зная, что завтра возможно...
— Аланна, — Арман осторожно взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Душу пронзил холодным взглядом и повторил неприятный вопрос: — Как ты могла подумать, что я тебя брошу?
— Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и Эдлаем, — срывающимся голосом сказала архана, — не хочу!
— Я и не выбираю, глупая девчонка, — ответил Арман. — Я уже давно выбрал. И если Эдлай тебя обидит, он за это ответит.
Уже обидел!
Она хотела выкрикнуть это вслух, но дыхания не хватило. И Аланна попыталась отвести взгляд, вырвать подбородок из цепких пальцев, только ведь от брата так просто не отделаешься.
— Скажешь, что вчера случилось?
— Арман...
— Аланна, я тебя знаю. Знаю лучше, чем знает кто-то еще. И знаю, что просто так ты суетиться и таких писем писать не будешь. Что тебя напугало? Жених? Эдлай, скажи, что?
Не могу!
Светлые глаза Армана были такими холодными, вопрошающими. Как и его обтянутые белоснежным шелком пальцы. Арман не поймет. Для него долг превыше всего. Для него повиновение опекуну, доверие ему, это что-то... как дышать! А Аланна не может так слепо доверять Эдлаю, не будет!
— Я просто...
— Идэлан вчера говорил с тобой?
— Да.
— И ты больше его не боишься?
— Не боюсь, — ответила Аланна, и сама удивилась, поняв, что это правда, не боится. Действительно не боится! — Арман, пожалуйста, давай забудем...
— Никогда не забуду! — прошептал он и вдруг притянул к себе, прижал к груди, обхватив рукой за талию и обдавая запахом жасмина.
— Помнешь наряд! — выдохнула Аланна.
— Хариба поправит, — тихо ответил он и прошептал ей на ухо: — Ты у меня единственная осталась, пожалуйста, помни об этом и береги себя! Обещай, обещай, что придешь ко мне, если что...
— Приду, Арман.
— И не будешь убегать?
— Не буду.
И сама не поверила в свое обещание. Все зашло слишком далеко. Но обратного пути, увы, нет. И ни жених, ни брат этого не изменят.
Ее спасение, ее жизнь, не в их руках. Никогда в их не было. И тревогой отдавалась тяжесть янтарного браслета, аккуратно вшитого в лиф платья.
Арман резко выпустил ее из объятий и развернулся к выходу, а Аланна посмотрела на подаренный янтарь и решила, что, пожалуй, и его надо вшить в праздничное платье. Чтобы два самых родных, самых дорогих человека были рядом, когда она будет давать проклятую клятву.
***
Замковое святилище томило тишиной, тускло освещалось синими светильниками и едко пахло благовониями. Взлетали вверх точеные колонны, холодно смотрели с нишей на втором ярусе статуи богов, глухим перестуком отдавались шаги, и лучами расходились от восьмиконечной звезды помоста темно-синие ковровые дорожки. А из центра звезды столбом взлетало к потолку сапфировое пламя.
Арман шел по одной из дорожек к пламени и кланялся немногочисленным гостям. Последний раз он был в этом замке чуть меньше, чем четырнадцать лет назад и мало что помнил от том дне. Тогда он был едва живой после смерти младших сестры и брата, тогда сам хотел уйти за грань, тогда в этой самой зале после ритуала забвения откинул никому не нужную боль и получил силы жить.
Гости тогда были другие, более внушительные. И сам повелитель Кассии, и вождь Виссавии, и весь свет кассийской и виссавийской аристократии, все оплакивали смерть сестры и племянника-наследника вождя Виссавии, или делали вид, что оплакивали. Арман уважал повелителя, но сомневался, что того сильно огорчила смерть Эррэмиэля. Скорее разозлила, потому что Эрр умер в Кассии, а это позор, полетевшие в дозоре головы, и нелюбовь виссавийского вождя к Кассии, что до сих пор, спустя четырнадцать лет, и не думала утихать. И поставила крест на теплой кассийско-виссавийской дружбе, от которой осталось лишь холодное сотрудничество. Одна смерть..., а столько горя.
А теперь, когда власть повелителя ослабла, и совет сделался слишком могущественным, Деммид стал марионеткой в руках собственных советников. И повелитель это видел, как и видел, насколько опасно теперь сопротивление совету. Потому и отстранил от власти наследника, слишком импульсивного, никому не поддающегося и не желающего играть по чьим-то правилам.
Еще бы самому Миранису это понять. И сидеть тихо, пока повелитель укрепляет пошатнувшуюся власть, но Миранис тихо сидеть не умеет.
Одна из архан выступила вперед, представив Арману молоденькую дочь. В неясном свете светильников девушка казалась даже красивой: тщательно уложенные в прическу кудряшки, миниатюрное личико сердечком, бездонные светлые глаза, хрупкий нежный стан. И такая невинная, застенчивая улыбка, что Арман даже купился. На миг.
«Может, и в самом деле жениться?» — подумал он, склонившись над маленькой, дрожащей в его ладонях ручкой. Но посмотрел в раскрывшиеся от ужаса глаза девчонки и передумал. Жениться, конечно, стоило... Но не на идиотке, которая даже человеческой его сущности боится, а что сделает, когда узнает о звериной? Сама сдаст родителям или жрецам?
Толпа гостей загудела, отходя от дорожек. В дверях святилища показались жрецы Радона с тускловато-синими светильниками в руках, в балахонах цвета глубокой воды. Взвились к каменным сводам ритуальные пения, изошел рябью столб света, кидая вокруг синие отблески. И когда жрецы собрались вокруг звезды помоста, в дверях явился Идэлан.
В честь помолвки виссавиец вырядился во что-то странное, стекающее на ковровую дорожку чуть светящимся туманом. Как всегда молчаливый, он не шел — плыл, и глубокий взгляд его безошибочно выловил Армана из толпы, поймал в теплую волну и отпустил, устремившись к взлетающему к потолку синему огню.
Девушки за спиной Армана ахнули, начали шептать глупости. И что под красивой одеждой виссавийцы, по слухам, скрывают уродство, и что взгляд у них все равно красив...
Арман усмехнулся. Идиотки! Взгляд красив, не оспоришь, да и сами они красивы иной, хрупкой красотой. Но и безжалостны до боли, чего эти девушки видеть не хотят. Впрочем, в этом мире добрые и не выживают.
Виссавиец низко поклонился верховному жрецу Радона, ступил на помост и застыл в опасной близости от переливающегося искрами пламени.
— Они и богов наших не чтят, наверное, — сказала за спиной Армана какая-то женщина, а мужской голос ее прервал:
— Они чтят свою богиню. А богиня не позволит детям относиться с неуважением к своим братьям и сестрам.
Голос мужчины был скрипучий и неприятный, как визг ключа по стеклу. И полон уверенности человека, который знает, о чем говорит, а ведь Виссавия для большинства кассийцев была странной и непонятной. Арман хотел было обернуться и посмотреть на говорившего, но тут в зал вошла Аланна. Сестра держалась хорошо, шла по дорожке, гордо подняв голову, и на ее лице и следа не осталось ни недавних слов, ни сжигающего ее беспокойства. Арман не знал, что именно давало ей силы, и это незнание беспокоило. Такая покорность не могла появиться ниоткуда, и дайте боги, чтобы Аланна вновь не задумала чего-нибудь глупого.
Церемония обручения прошла чисто и спокойно. И голос сестры не выдал страха — Арман аж загордился. Все же Эдлай не столь и плохой опекун — необходимой при дворе выдержке он обучил обоих. И сейчас Аланна не казалась той хрупкой девочкой, что недавно таяла в его объятиях, а была той самой гордой и неприступной арханой, какой должна быть придворная дама.
Стал ярче поток огня, осветив на миг залу синим маревом, услышали боги клятвы, скрепил жрец запястья жениха и невесты синей лентой, и Арман уже собрался уходить, как тот же скрипучий голос, что и в начале церемонии рассказывал кому-то о Виссавии, прошептал на ухо:
— Куда же вы собрались, друг мой? Главное веселье только начинается...
Арман хотел обернуться, но не смог — чужая воля сковала цепями, а беспомощность взъярила внутри огонь гнева. В святилище! Несмотря на щиты? Насколько силен этот маг! И насколько нагл, если даже богов не боится.
— Чего вы хотите? — прохрипел Арман. — Хотите убивать — убейте.
— Зачем марать руки? Вас убьют ваши же дозорные... — маг склонился к уху Армана совсем близко и добавил: — Когда узнают, кто вы. Но сначала мы лишим вас этого...
Чужая рука скользнула за шиворот, подцепила шнурок, вытащила амулет, и на груди Армана вспыхнуло звездой что-то белое. Человек за спиной вздрогнул от боли, а Арман прошипел:
— Он сделан только для меня и только я могу его касаться. Ты, тварь, и не мечтай!
— Это тебе не поможет, — ответил маг, но в скрипучем голосе его не было былой уверенности.
А потом цепи сжались, обдавая огнем. Ловя ртом воздух, Арман упал на колени, и зверь внутри взвыл от боли. Кто-то рядом что-то закричал, засуетились вокруг люди. Они не помогали! Мешали! Арман знал, очень хорошо знал, что стоит ему превратиться, и звериное тело легко одолеет сетку цепей, и он сможет вновь дышать. И зверь внутри это знал. Метался и выл, просясь наружу, и уже почти рвалась на плечах тонкая туника, пылали на запястьях нити татуировок.
— Проклятие, — выдохнул Арман, когда цепи, будто издеваясь, на мгновение ослабли, чтобы сжать с новой силой, подарить и отобрать последнюю надежду.
Арман сжался в комок, удерживая зверя из последних сил, и мир вокруг поплыл, спрятавшись за пеленой страха. Вспыхнул на груди амулет, помогая татуировкам, и в тот же миг беспомощно погас, опалив жаром сожаления. Арман усмехнулся. Он или умрет, или сейчас, на глазах у людей, станет барсом. И тогда никакие маги не помогут, все узнают, что он чудовище.
Кровь била в виски, грудь раздирало от боли, зверь рвал изнутри когтями, отказываясь умирать. Но Арман уже решил. Уже видел знакомую фигуру со скрытым в тени лицом, плавный изгиб метнувшихся ввысь черных крыльев, ласковую улыбку на пухлых губах, почувствовал вкус покоя и тотчас упал в пропасть боли от кнутом ударивших слов:
— Еще нет.
— Арман, — прорвался через боль кто-то смутно знакомый, и, открыв глаза, Арман увидел блеск темно-зеленых глаз, вспыхнувших в один миг ровным синим светом. И, к стыду своему, почувствовал на щеках прикосновение ладоней. Тисмен, мать твою, не унижай еще сильнее! И зверь внутри замурлыкал, свернулся клубочком, поддаваясь магии телохранителя, а зеленый взгляд заворожил, укутал в мягкую силу.
— Откройся мне! — не приказал, попросил телохранитель, а внутри все равно поднялось к горлу упрямство.
Никогда и никому Арман не откроет свою душу! Никакому высшему магу! Но вновь хлопнули где-то вдалеке черные крылья Эрра, и гневом полыхнул темный взгляд, и Арман вновь ослабел от боли, когда загорелся на груди, смахнул щиты белым пламенем коварный амулет.
И сразу же пустоту внутри заполнила чужая сила. Смыла остатки боли, всколыхнула, усилила слабую волну магии, ударила изнутри по цепям, и, дыша и не в силах надышаться, Арман упал на пол.
Ему помогли встать, подставили твердое плечо. Четко отдавал где-то вдалеке приказы Эдлай, дрожала рядом и отказывалась отходить Аланна, и унизительно слабого Армана тащили наверх, в спасательный полумрак спальни. А там склонились над ним виссавийцы, коснулась пересохших губ холодная чаша, и изнывало болью собственное тело. Только так умели лечить виссавийцы, проводя через огонь боли.
А потом было тягучее облегчение, тишина, и всколыхнувшая внутри гнев тень спасителя в лучах лунного света.
— Что ты здесь делаешь, Тисмен? Почему оставил Мираниса?
— Принц обещал, что будет смирно сидеть во дворце под присмотром Кадма и Лерина, если я присмотрю за тобой, — пожал плечами зеленый телохранитель. — Даже наш легкомысленный Миранис понимает то, что отказываешься понимать ты — если его действительно хотят убить, то ты, его друг и его защитник, попадешь под удар первым.
— За мной не надо присматривать.
— Ты уверен? — обернулся Тисмен. — Сначала тебя чуть не достали в городе, а теперь мало не хватило, чтобы ты не перекинулся. И тогда никто бы тебя не спас от стрел твоих же дозорных. И ты это знаешь, Арман. Знаешь, но не хочешь принимать ничьей помощи.
— Я буду осторожнее, но не надо меня охранять, как беспомощную девицу!
— Ты это принцу скажи и очень нам поможешь, — отрезал Тисмен. — Это из-за своей гордости Миранис рвется в город без сопровождения, он ведь тоже не беспомощная девица. И его лучший друг, который настаивает на его охране, такой же... Безрассудно гордый. Но если принцу я ничего сказать и сделать не могу, то тебе охотно напомню. Забываешься, Арман. Хоть ты и глава городского дозора, но должен мне подчиняться.
— Не тебе, Деммиду, — отрезал Арман.
— Хочешь говорить не со мной, с повелителем? Да ради богов, могу устроить аудиенцию. И выговор от самого Деммида. Или ты уверен, что повелитель встанет на твою сторону? А я вот, прости, уверен в обратном.
— Сдаюсь, — сжал зубы Арман, понимая, что Тисмен прав. — А теперь мне надо отдохнуть, уходи.
— Я останусь с тобой, — ответил Тисмен, и Арман вздохнул, отворачиваясь. Что толку спорить?
Он проснулся на миг, когда только начинало светать. Тисмен все так же стоял у окна и любовался на просачивающийся через окна рассвет. Или, может, слушал, как заливались перед рассветом птицы? Арман закрыл глаза и перевернулся на другой бок, борясь с желанием сорвать с груди подарок брата. Амулет жил своей силой, не подчинялся никому, и Арману это не нравилось..., но и лишать себя защиты сейчас глупо.
Снилась ему знакомая фигура с лицом, скрытым за темными волосами. И издевательская улыбка на пухлых губах. И свист ветра, когда били по воздуху черные крылья.
Все еще не забываешь, Эрр? Все еще спасаешь против воли? И с каких это пор ты отрастил себе крылья? И почему кажешься таким чужим и далеким, будто и не ты это вовсе?