11. Рэми. Дознаватель - 1
Мой милый Рэми...
Ты мне снился, знаешь? Во сне у тебя были черные крылья, а взгляд ослеплял белоснежным сиянием. Странно... У магов не бывает белого сияния во взгляде. Да и не маг же ты... Но мне почему-то казалось, что именно там, во сне, ты настоящий. Живой... А рядом со мной будто спишь... Или ждешь чего-то.
Ты стоял на краю пропасти, протягивал руки к одеялу облаков и смеялся... А потом расправил крылья, шагнул с обрыва и... полетел...
Знаешь, мне тогда стало грустно и больно. Наяву я могу последовать за тобой, а во снах мне кажется, что ты недосягаем... Далек, чужд, как бог.
Я хочу и не хочу видеть тебя богом.
Я хочу и не хочу, чтобы мой сон стал явью.
Ведь твой полет, твой свет, твои крылья так прекрасны, душа моя... И хотя улыбаешься ты во сне тепло, с любовью... Ты там слишком хорош, чтобы я была рядом.
Наверное, ты сейчас смеешься над моими глупостью и наивностью. Это так, я глупа и наивна. Арман тоже так временами говорит. Вернее, не говорит... Но ведет себя со мной, как с маленькой девочкой. Неразумной, глупой, которой пока рано решать что-то самой.
Нет, не пойми неправильно. Я люблю его. И он меня, наверное, тоже. Он все время оберегает и знает меня лучше, чем я сама себя знаю.
Это странное чувство, когда тебя знают так хорошо.
Помнишь то ожерелье, которое так тебя удивило? Мне подарил его Арман. Под твой браслет...
Он единственный понимает, что этот браслет мне нужен, чтобы дышать...
Даже ты, наверное, не всегда понимаешь.
Но письмо затянулось.
Обычно я не могу выдавить и строчки, а когда пишу тебе, странно, но слова льются на бумагу сами. Я глупая, да?
Наверное, все же глупая.
Или просто... Не важно.
И не смей меня больше называть арханой! Ты же знаешь, как меня зовут.
Аланна.
***
Утро было ласковым, прохладным. Стелился по низинам туман, тревожила душу мягкой грустью дудочка пастушонка. Где-то вдалеке мычали идущие на выпас коровы, едва слышно шуршал над головой дуб, ласковой ладонью причесывал ветерок разнотравье, и все вокруг шептало, жило, таилось в хлопьях тумана.
Рэми сидел на траве, прислонившись спиной к дубу, и теребил в пальцах письмо арханы.
Бог? С крыльями? С белоснежным светом во взгляде?
Он бы посмеялся, если бы не эти сны. И полет... Из ночи в ночь. За уплывающим за горизонт закатом, навстречу ветру, горько пахнущему листьями. Гудевшая от напряжения спина, упругое сопротивление воздуха под крыльями. А потом долгое парение над спящим лесом, окрашенные красным острые тени, идущие по тропинкам люди и рвущийся наружу горький смех. Слабые на первый взгляд люди, которые способны причинить столько вреда!
А крылья во сне и в самом деле были черными...
Только Аланне-то Рэми об этом никогда не рассказывал, так откуда же?..
Письмо жгло пальцы тихой горечью. Рэми знал, что, наверное, должен ответить, только не знал что. Аланна танцует на лезвии ножа, и неизвестно, когда этот танец искалечит ей ноги.
Может, она и не замечала, но Рэми не замечать не мог. Она влюблена. Вопрос только в кого: в Рэми или свои мечты о нем, искалеченные детским воспоминанием.
А, впрочем, в кого уже и неважно. Надо все это закончить, написать что-то холодное, что заставило бы ее остановиться, забыть, но вот только что?
Теплые слова шли на бумагу сами.
Но стоило захотеть быть жестким, как из-под пера не выходило ни строчки. И само перо будто застывало в пальцах, казалось ненужным. Холод не нужен. Тепло разобьет ей сердце. А сердце самого Рэми уже давно кровоточит, но... что его чувства против чувств арханы?
Хлопнули рядом крылья, раз, другой, и Рэми чуть слышно вздохнул, выставив вперед руку. Сизая птица вынырнула из тумана, опустилась на подставленное запястье и ожидающе прошлась по нему когтистыми лапками, переходя на ладонь. Рэми улыбнулся вяхирю, почесал белоснежное пятно на его шее и снял с его лапки тонкую ленту бумаги.
Опять Аланна?
Боги, вот же глупая! Чудом сбежала от дозорных на озеро, а теперь письма шлет одно за другим. Будто и не боится попасться. Рэми вот боялся — не за себя, за гордую девчонку с нежным взглядом.
Он приказал голубю перелететь в траву и уже разворачивая бумагу понял, что записка вовсе не от Аланны.
***
Приходи в замок. Немедленно.
Найди кого-то из дозорных и передай приказ тебя привезти. Занкл.
***
Пронесся над травой ветер, разгоняя остатки тумана. Рэми спрятал письмо за пазуху и вновь подозвал голубя, приказывая искать ближайшего дозорного.
Занкл никогда не использовал птиц для посланий. Так почему же сейчас? Перехватили письмо Аланны, или?
Он сглотнул, задушив рвущееся к горлу беспокойство... или же Занкл узнал... мог же узнать...
Сообразив вдруг, что его могут обыскать, Рэми вытянул из-за пазухи письмо, посмотрел на него с легким сожалением и разрешил рвущую душу тоске излиться наружу. Крикнул над головой ворон, жалобно скрипнул дуб, а сила, ласковая, мягкая, полилась из кончиков пальцев на бумагу, зажигая ее синим пламенем. Синим. Не белым, как во снах Аланны.
Рэми выпустил горящий ворох в траву, покачнулся и на миг прислонился к стволу дуба. Боги... надо быть осторожнее. Если кто-то увидит...
С трудом отдышавшись, он подозвал испуганного вяхиря и, позволив птице сесть на руку, вновь отпустил ее в небо. Птица взлетела, но невысоко, чтобы Рэми мог поспеть следом.
Руки все еще дрожали, огромное море внутри щерилось волнами, ослепляло синим сиянием. Синим... как глаза магов, когда они использовали силу. Но у Рэми не было силы, не могло быть, так ради богов, это что? Откуда?
Сила начала жрать его изнутри после отъезда Бранше. Обострилось резко зрение, улучшился слух, а лес, и ранее более живой, чем для других, наполнился новыми звуками. И если до этого Рэми с легкостью находил в чаще живых зверей, то теперь... он чувствовал не только лес, мир — всем своим существом. Он жил, дышал полной грудью, он будто прозрел и задохнулся от окружающей красоты.
Ведь мир удивителен: и туман, пробирающийся по низинам, и блеск солнечного света в каплях росы, и кислая горечь щелкающей на языке клюквы. А еще мягкость плодородной земли под пальцами, последний отблеск заката перед бархатно-нежной темнотой и тот удивительный покой, когда море силы было довольно и спало, укутавшись синевой марева.
И людей теперь Рэми видел иначе, глубже. Пил их эмоции будто крепкое вино: веселость Лии, замкнутость матери, нежность Аланны. Пил пока украдкой, очень осторожно, чтобы не попасться, сдерживал глубоко внутри море, томящееся тоской, и лишь иногда, когда был один, позволял ему выйти наружу.
В первый раз он чуть лес не поджег.
Второй — был умнее: магию выпустил, стоя на берегу озера, и чуть сам не задохнулся, обессилев и упав в воду. В третий... было легче. Теперь огонь вышел на письмо легко, почти играючи, и был мягок и даже послушен.
Но все равно лучше держаться от дозорных подальше. Если Занкл заметит, что Рэми колдует, спуску не даст. Не посмотрит, заклинатель или нет. Ведь Рэми, увы, — рожанин. Таким как он магами быть нельзя...
А теперь еще и Аланна со своими письмами... И Эли, что так часто приходит во снах. Все сразу!
Тропинка стрелой бежала по лугу, скрываясь в тумане. Высоко над головой взвилась песня жаворонка, тихо заржала рядом лошадь. Выскользнувшему из тумана верховому, Далу, не надо было ничего объяснять. Видимо, о приказе он знал: молча подал руку и помог сесть позади себя на белого в яблоках коня.
— К чему такая спешка? — осмелился спросить Рэми.
— Столичный дознаватель приезжает, — ответил дозорный, и Рэми невольно вздрогнул, ощутив, как стынет внутри комок страха. — Очень интересуется убийством в лесу... помнишь, твоей подружки. Эли, кажется. Это ведь ты ее нашел, потому приказано привести тебя на допрос.
Рэми помнил. И до сих пор метался ночами, вспоминая ее золотые волосы и глубокие глаза с искорками смеха. И все думал, кто? Кто убил? Но боги... почему сейчас?
— Больно, наверное? — спросил дозорный.
— Больно... — честно ответил Рэми. — Но могло быть больнее...
Когда-то Эли была другом. Близким, ближе нельзя. Бегала за ним по лесу, ждала часто на опушке, сидела рядом у костра жаркими ночами... И два года назад, глядя в непослушное пламя, прижалась вдруг к Рэми всем телом, провела тонкими пальцами по щеке, прошептала:
— Люблю тебя...
— Прости, — грустно улыбнулся заклинатель, отстранившись.
Он тоже любил, но совсем не так. Как сестренку, как веселую подружку... Мог бы обмануть, поддаться, наполнить ее нежностью... Но ради богов! Она хотела большего!
А большего он ей дать не мог.
Потому, когда она перестала приходить, искать ее не пошел. Хотя и тосковал... Долгое время тосковал. А потом... Как встретил ее на той свадьбе, на миг себя и забыл...
— А я думал... — вытащил его из воспоминаний дозорный. — Слухи среди нас ходили, что ты жениться на ней думал. Жерл даже рассердился, сказал, что никогда этого не будет, а потом она...
— Почему? — прошептал Рэми, и дозорный усмехнулся, уверенно направляя лошадь по едва заметной в тумане тропинке. — Столичный дознаватель?
А раньше и деревенских хватало. Приезжал же один. Глянул на тело, отдал родителям и сказал, что ничего сделать не может... не может или не хочет, подумал тогда Рэми. Была бы Эли арханой, все было бы иначе...
— Кто их знает, — пожал плечами дозорный. — Не разберешь этих столичных. Да и... дознаватель в лес попросился..., а кто за ним лучше присмотрит, чем ты, заклинатель?
Рэми бы и согласился, что никто, но не сейчас же! Не когда грозило перехлестнуть синее пламя! Но и убийцу Эли найти хотелось...
Когда они доехали до замка, туман рассеялся. Массивные стены поблескивали от влаги, скрипел под копытами песок, что-то крикнул со стены другой дозорный: Рэми не слушал, погрузившись в собственные мысли. И вынырнул из задумчивости, когда они въехали во внутренний дворик, а лошадь остановилась, перебирая в нетерпении копытами.
Ветер гонял по двору мусор, лилась за спиной вода в чашу фонтана. Покачивались под мягкими волнами ветра цветущие вокруг дворика розы, источая приторно-сладкий аромат.
Рэми спешился, поблагодарил дозорного за то, что подвез, кивнул появившемуся на ступеньках Брэну:
— Быстрей давай, — потянул его к входу друг, — дознаватель уже в замке. И в страшном гневе.
— Почему в гневе? — недоумевал Рэми, чуть ли не бегом припустив по ступенькам.
— А кто их разберет, арханов? — махнул рукой Брэн. — Они что, скажут? Но Занкл о тебе уже пару раз справлялся. И бледный, аж страшно. Точно что-то плохое приключилось.
Они пролетели по застывшим коридорам, выбежали в обширный зал и застыли перед массивными дверьми. Мягко отражался в зеркалах солнечный свет, покачивались от ветра длинные, до пола, занавески. Кружево на них перетекало тонкой сеткой, расцветали на белом фоне искусно вышитые розы...
Лия говорила, что занавески привезли из Самала и одну из служанок чуть до смерти не запороли, когда она испортила тонкое кружево неумелой стиркой. А теперь на одном из них чернела дыра, а суетящимся вокруг слугам, казалось, и дела не было. Значит, не до этого..., а если не до этого...
Стало муторно, дурное предчувствие подкатило к горлу горьким комком. Брэн остановил Рэми на миг, по-братски поправил на нем тунику и плащ, посмотрел сочувственно и сказал:
— Осторожнее там, слышишь?
И показалось на миг, что Брэн знает о беде Рэми. И захотелось вдруг как в детстве, сесть рядом, опустить взгляд в пол и рассказать. И об Аланне. И о силе, и о своих страхах.
Ведь Брэн всегда был рядом. Сначала старшим, более мудрым братом, потом первым учителем, потом другом. Тем, кому доверялось, как себе, а, может, и еще больше. Рэми даже рот раскрыл, чтобы попросить о встрече этим же вечером, но тут дверь кабинета открылась, и в проем выплыло лежащее тело, окруженное коконом зеленого свечения.