Горечь дара 1. Медленная смерть

Здравствуй, сестренка.

Внимательно прочитал твои письма и, видят боги, долго над ними думал. И слезы твои, твое отчаяние ранят мое сердце. Но просто сядь, подумай, не рано ли отчаиваться?

Я говорил с твоим женихом. Несмотря на то, что он виссавиец, это неплохой человек. Он тебя не обидит. Не верю, что обидит и наш опекун. Приглядись к Идэлану, сердечко мое, не отталкивай так сразу. Не пугайся и не прячься, мой милый зверек, и, может, Идэлан станет именно тем человеком, что сделает тебя счастливой.

Прошу. Не делай глупостей, просто подожди. Согласись на помолвку, присмотрись к жениху, дай ему достучаться до твоего сердца. И если этого не случиться, я помогу тебе избежать неугодной свадьбы.

Ты выросла, моя красавица, тебе уже восемнадцать, пора думать о замужестве. Не будет этого жениха, будет другой, кто сказал, что лучший? Да и может ли быть лучший?

Люблю тебя, твой названый брат, Арман.

***

Замок рыдал. Буря стегала стены порывами ветра. Стонали ворота, мелко дребезжали окна, плотно прикрытые ставнями. Огонь в камине бушевал не на шутку, все норовил вырваться из-за решетки, разбрасывая вокруг зловещие тени. И в жар бросало, и в холод в такт стонам непогоды.

Руки дрожали, письмо ходило ходуном в пальцах. Красиво написанные строки расплывались перед глазами, и казалось, что стены низкого замка рухнули на плечи. Не хватало воздуха, бежали по щекам слезы. Пусть. Боги, теперь уже пусть! Последняя надежда скомкалась вместе с бумагой в пальцах, полетела в ярко пылающий камин.

Аланна сползла на пол, и неясное отражение в зеркале повторило ее движение. Волосы растрепаны, краска поплыла на бледных щеках, губы сложены в трагическую линию, а в широко раскрытых глазах застыло отчаяние. Она сейчас выглядит жалко. Совсем не так, как должна выглядеть архана. Арман узнает, заругает... Арман...

Аланна зло шикнула. Легко ему говорить! Арман — мужчина да еще и глава рода, Арман не подчиняется никому... А Аланна...

Она села на кровать, запустила пальцы в волосы, содрогаясь от рыданий. Выйти замуж за виссавийца? За чужеземное чудовище? Холодное и чужое? Уехать из Кассии?

Не хочу, боги, не хочу!

Остаток вечера она, подобно раненому зверю, металась по спальне. Кусала губы, бралась за одно дело, бросала, бралась за другое. То хотела позвать Лили, то вновь сползала по стенке и сжималась в комочек, желая только одного — остаться вот так, в неподвижной ласковой темноте.

Не хочу!

Упрямые слова бились в голове назойливым колокольчиком, маленькая комната стала совсем тесной, и, не выдержав, Аланна выскользнула в коридор. Глотнула холодного воздуха, оперлась ладонями об увешенную гобеленами стену и сбежала по ступенькам. Толкнула стеклянную дверь, вылетела в слабоосвещенную светильниками оранжерею, опустилась на скамейку, сомкнув на коленях руки.

Здесь думалось почему-то легче, и боль не была столь сильной. Мягко покачивались вокруг какие-то странные растения с изрезанными листьями, шелестела вода, матово поблескивали спины черепах, спавших у фонтана. Аланна смотрела на свет фонаря, размытый по воде, и пыталась собрать разбежавшиеся мысли. Может, Арман прав? Может, все не так и страшно? Она же не видела этого жениха. Не видела. Не разговаривала с ним. Не спрашивала, что он думает, может...

Пальцы сами нашли камушки браслета. Дешевый янтарь, нанизанный на кожаные ремешки. Аланна помнила последний взгляд умирающего отца, помнила, что оказалась вдруг на усыпанной весенними цветами поляне, помнила, что не успела даже заплакать, а остановилась у поляны повозка и какой-то чужой мужчина подхватил ее на руки. А там, в повозке, оказался мальчик-рожанин с темными глазами. Он что-то говорил, успокаивал, укачивал на руках, завязывал неловко на запястье ремешки браслета:

— На удачу, — сказал он тогда.

Много лет прошло, а браслет выбросить Аланна так и не смогла. Даже снять не смогла. И мальчика того из памяти не выбросила. Интересно, какой он сейчас? Наверное, такой же добрый. Наверное, помог бы, не бросил бы, как Арман.

Щелкнула за спиной дверь. Аланна сглотнула и быстро стерла со щек слезы. Поняв вдруг, что не поможет, что распухшее лицо не укроешь, спряталась в тени за скамейкой, стараясь казаться как можно более незаметной. Если она позволит себя увидеть такой, то опекун окинет презрительным взглядом и накажет. Эдлай не любил слабости, считал ее постыдной. Впрочем, это и правда. Среди арханов слабость — преступление. Ее высмеивают, ее используют..., но иногда так тошно, хоть на стену лезь, и никакая «гордость рода» не помогает.

Зашуршал под сапогами щебень дорожки, показался оглушительным стук ошалевшего сердца. Возле самой скамейки остановился странный человек, до самых глаз укутанный в темную ткань. Наверное, в синюю, в полумраке не разобрать, виссав...

Сердце стукнуло еще раз, потом замерло на миг и пустилось в бешеную скачку. Это не может быть он, точно не может, он должен прибыть только завтра, завтра, когда она будет готова!

Человек же у скамейки стянул с лица темную ткань, и Аланна вздрогнула, на миг задохнувшись от восхищения. Красив же. Странной красотой, изящной, какой-то нереальной: чистая кожа, правильные черты, огромные, выразительные глаза, чувственные губы. И такой глубокий покой во взгляде, от которого и дышать легче стало, и сердце забилось ровнее.

Как младший бог, как высшие маги. На такого любоваться, но не мужем называть. И зачем он тут стоит? Почему смотрит прямо во тьму, на Аланну, будто ее видит? И взгляд его вспыхивает синим, не таким глубоким, как у кассийских магов, а светлым, радостным, складываются губы в приветственную улыбку, и громом среди ясного неба доносятся слова опекуна:

— Не думал, что вы приедете уже сегодня.

Виссавиец резко обернулся. Одна из черепашек упала в воду и скрылась в фонтане. И посмотрев на опекуна, Аланна взмолилась всем богам, чтобы ее не заметили. Мало того, что заплаканная, так еще и прячется по кустам, будто что-то натворила.

Аланна ненавидела Эдлая. Он всегда появлялся внезапно и не вовремя. Сухой и строгий, он никогда не улыбался, а голос его был скрипучим, как старое дерево под порывами ветра. И наказывал, выговаривал он часто, а вот хвалил... никогда.

— Разве это важно? — мягко ответил виссавиец, и Аланна резко подняла голову, задев шуршащие листья.

Какой завораживающий голос. Сильный. Аланна и раньше слышала, что у хранителей вести из Виссавии дар подчинять людей одним словом, а теперь в этом убедилась. Только опекун чарующему голосу не поддался, лишь скривился и ответил:

— Впрочем, тут вы правы, совсем неважно. Чем скорее закончим...

— Скорее закончим? — вкрадчиво переспросил виссавиец. — К чему эта спешка?

— Горите желанием продолжать этот фарс? Или надеетесь соскочить с крючка? Не надейтесь, друг мой, я хорошо подготовился к нашей встрече. И если вы посмеете хотя бы шаг сделать в сторону, вождь узнает о вашей ошибке.

— Вы же понимаете, что стоит мне только захотеть, — прошептал виссавиец, шагнув к Эдлаю, — и вы забудете о моей тайне.

Аланна испугалась, опекун даже бровью не повел:

— Я забуду, мой друг — нет. И как только я начну вести себя необычно...

— ...и вы расскажете мне, кто ваш друг, — так же мягко улыбнулся виссавиец.

— А я не помню, — засмеялся Эдлай. — Я стер даже след его из памяти.

— Как и след того, кто вам рассказал о моей тайне? — тихо спросил Идэлан. — Мудрый человек, а играете по чужим правилам. И даже не знаете, насколько эта игра опасна и сколь высокую цену вы за нее заплатите. Совсем не боитесь за воспитанницу? Я все еще маг, вы ведь помните. Я не умею исцелять, это прерогатива целителей, но я умею наносить боль. Не телу, душе, оставлять на ней кровавые раны, которые не заживают годами. Совсем не жалеете названной дочери?

Аланна сжала ладони в кулаки. Это виссавиец-то хороший жених! Чертов Арман!

— Сделайте ей наследника, отдайте мне мальчика и поступайте с ней, как хотите, — отмахнулся Эдлай. — Если отдадите двух мальчиков, я навсегда забуду о ее и вашем существовании. И вы сможете ее убить, а сами вернуться в Виссавию.

— Виссавийцы не убивают, — мягко улыбнулся Идэлан.

— Да ну? — В голосе Эдлая послышалась резкая нотка, и Аланна сжалась еще сильнее. Она никогда не видела опекуна столь цинично-беспощадным. — Закончим на этом. Завтра будут гости, помолвка, а после вы свободны. На год. И можете делать что хотите, но не убегайте слишком далеко, вы же знаете, я вас даже из Виссавии достану.

— Достанете, — задумчиво ответил Идэлан, глядя вслед Эдлаю.

А потом вдруг вновь посмотрел на Аланну, и показалось на миг, что во взгляде его светится сочувствие и понимание. Показалось ли? Но раньше, чем душа раскрылась ему навстречу, а невольные слезы высохли на щеках, Идэлан развернулся и направился к выходу.

Аланна еще долго не могла выйти из своего убежища. Она уже не плакала, только сидела, прижав к груди колени, и была не в силах унять невольной дрожи. Почему? Почему Эдлай так?

Тихо покачивались рядом резные листья, выла на улице буря, а Аланна все сидела и сидела, чувствуя, как уходят из нее последние силы. И лишь на рассвете, покачиваясь, направилась к двери. Еще немного, и ее обрядят в красивый наряд, заставят дать клятву, которую разорвать будет сложно. Арман не поможет. Аланна знала, что не поможет. Уже в своей комнате дрожащей рукой она вывела на пергаменте короткую записку.

Села на кровать, сложила криво письмо, бросила его в шкатулку и резким щелчком опустила крышку. Синим светом блеснули в полумраке вырезанные на дубовых стенках руны. Вот и все. И сейчас бумажка уже лежит в такой же шкатулке на столе у Армана. Но найдет Арман ее только утром, а до утра...

Аланна оглянулась. Взглядом пошарила по комнате, смахнула в платиновый мешочек дорогие украшения, привязала его к внутренним юбкам. Потом отложила немного золота с запиской для Лили. Пусть пока у этого мальчишки, Кая, пересидит, а потом к себе позовем... остаток золота утонул в карманах пояса, тяжелой ношей упал на плечи плащ.

Буря на улице не унималась, но лучше в бурю, чем к такому «жениху». Тут, в доме, все равно никто не поможет. Опекун, который должен защищать, ее продал, жених оказался кровавой сволочью, Арману и дела до нее нет... Она должна выбраться сама.

Аланна крепко стянула пышные волосы лентой, скрыла лицо в тени капюшона и положила ладони на стены, прислушиваясь к биению сердца замка.

Еще в старом жилище Арман научил ее «слушать» стены, находить в них тайные проходы. Этот замок был ее приданым. Ее собственностью. И потому подчинялся, подсказывал, оберегал...

Нужная дверь нашлась почти сразу. Слегка скрипнула, отворяясь, с мягким шорохом замкнулась за спиной. Капризным сгустком вспыхнул огонь на факеле, высвечивая узкий и низкий коридор, влажные стены и пол, скользкий от наросшего мха.

А потом за ней следовал пятачок света, дышала тьма впереди и за спиной, слишком громким казались звук собственных шагов и толчками крови отзывавшийся стук сердца. А еще шорохи, звуки пробуждающегося замка, побрякивание оружия дозорных и собственное слишком громкое дыхание. И лишь когда коридор резко пошел вниз, а вокруг мягким одеялом опустилась тишина, Аланна слегка успокоилась.

И тут же заплакала вдалеке буря. И с каждым шагом плач ее был все ближе, и все больше содрогались под ударами ветра стены. И замок ластился к уставшему от слез сознанию, мягко спрашивал: «Ну зачем тебе это ненастье?»

Аланна и сама не знала, зачем. Толкнула резко дверь, задохнулась от ударившего в лицо ветра и шагнула наружу. А потом шла. Куда, уже не знала, не хотела знать. Падала и вновь поднималась, и вновь шла. Слетел с головы капюшон, растрепались волосы, застыл на губах крик и последние силы иссякли с еще одним порывом ветра. Свернувшись комочком в корнях какого-то дерева, Аланна тихо вздохнула, падая в спасительную темноту. Если смерть, что с того? Главное, что быстрая.