6. Аланна и Арман. Побег - 3
Тонули отблески света в зеркалах, утопали в полумраке стены и давила на уши тишина, столь сильная среди пауз в буре.
Майк только оправлялся от отвешенной ему оплеухи, взгляд его наливался ненавистью. Арман дознавателя понимал — до сих пор мальчишку никто не бил. Дома за ним присматривала охрана, в школе — более бойкий, и все же любивший младшего, братишка. А тут ни за что ни про что, да по морде, к такому обращению он не привык. Только пусть привыкает. И Этан еще мягок — на улице и без охраны Майка никто щадить не будет.
— Ты... — шипел Майк. — Ты... ты как посмел?
Гордый..., но и сдержанный. Сразу не накинулся, зато принял брошенный Наром меч. Оценивающе повертел его в пальцах, привыкая к оружию, встал в стойку и улыбнулся. Почти как Этан, с явным удовольствием ожидавший драки.
— Мальчишка он, мальчишка и есть, — прошептал за спиной Нар, и Арман жестом приказал харибу замолчать. Ему не хотелось, чтобы кто-то испортил великолепное зрелище.
Буря будто взбесилась. Дрожали стены, сыпалась с потолка крошка, дребезжали стекла. Плясали в зеркалах отблески факелов и бесшумными тенями кружили по зале противники.
Майк бросился в атаку первым. Не выдержал. Дрался не так и плохо — Арман ожидал худшего — с яростью раненого зверя. Но Этан уворачивался легко, слишком легко, явно забавляясь. Смеялся и вновь отражал удар за ударом, сам нападать и не думая.
— Хорошо танцуют, — сказал за спиной Нар, и Арман согласился — хорошо. Танцуют.
Сталь звенела все чаще, отражения в зеркалах двигались все быстрее, игра становилась все жестче. Этан вдруг на миг опустил меч, посмотрел на темный от крови рукав своей туники, и впервые во взгляде его смех сменился гневом. А потом мальчишки уже «танцевали» всерьез.
Сталь не звенела — бесилась в такт бури, движения стали неуловимыми, заблестел на коже бисер пота. Удар, прыжок, еще удар. Блеск стали у горла, уворот, пинок под колени. И паутина трещин по зеркалу, взорвавшаяся яркими осколками. Нар было бросился разнимать, но Арман остановил:
— Еще рано.
Рано ведь. Майк уже не думает о гордости, дерется яростно и зло, будто что-то доказывает, а Этан... Арман глазам не верил — откуда столько боли в смешливом мальчишке? И вновь удар, и вновь звон стали. И ярость против боли, тени в блестящих осколках, частый стук капель о пол и уже не ярость — смятение на лице Майка.
— Арман, они же перебьют друг друга! — выкрикнул Нар, и Арман грубо оттолкнул хариба к стенке, чтобы не лез, и к дерущимся пошел сам.
Перехватил Этана за пояс, оглушил, мягко, чтобы лишний раз не покалечить, поймал раненого у самого пола. И застыл: показалось вдруг, что спина Этана под ладонями дрогнула, и под кожей его будто волна прошла, ошпарив разрядом магии. Стало вдруг жутко, зарычал внутри, встрепенулся зверь, и откуда-то появилось жгучее желание переметнуться в барса, вылететь в шум бури, подальше от волной поднимающегося в груди ужаса. Показалось? Или все же нет? Арман выдохнул, опуская Этана на пол, и посмотрел на Майка.
Майк, на счастье, остановился сам. Потрясенный, выпустил меч, и дорогой клинок звякнул о мрамор. Арман поморщился: нельзя так обращаться с оружием.
— Не хотел, видят боги, не хотел... — выдохнул он. — Ты же видел?
— Я видел, — ответил Арман, нагибаясь над Этаном. Раны, вроде, несерьезные, но на боку сильно кровоточит. — Этан ведь всерьез не хотел тебя убить, — хотя кто его знает, — и всерьез ты бы выдержал? И не с ним одним? И не так честно, как он дрался? И безоружным? Подумай, Майк... и еще раз выйдешь на допрос один, я тебя на тренировочный двор отведу, против всего отряда безоружным поставлю. И виссавийцев к тебе потом не пущу. Седмицу в постели поваляешься — поумнеешь.
— Да, мой архан, — ответил Майк. — Я все понял...
— А если понял, то ступай, — ответил Арман, мысленно приказывая Нару привести к Майку виссавийских целителей и найти хариба Этана.
Молодой, такой же, как Этан светловолосый хариб появился почти сразу — его архана едва успели уложить на софу, снять с него тунику и перевязать кровоточащую рану. Потрескивал огонь в светильниках, полумрак кутал стены казавшейся теперь огромной залы, эхом отдавались шаги, и все так же ревела, будто обиделась, за стенами буря.
Хариб, незаметный и бесшумный, ахнул едва слышно, но сразу же пришел в себя, поклонился Арману и бросился к раненному, пытаясь привести его в чувство. Спокойно, будто ничего не случилось, доложил слуга о прибытии виссавийских целителей, и хариб Этана вдруг побледнел как снег, бросив на Армана затравленный взгляд.
«Что случилось?» — мысленно, чтобы их не услышали, спросил Арман, опускаясь рядом с харибом на корточки и приказывая дозорному удалиться.
Ответ не удивил и даже не раздосадовал. Арман не был дураком и слов хариба даже ждал: «Виссавийцы... не станут помогать моему архану. Я прошу вас... я пошлю за личным целителем нашего рода... прошу, не говорите никому, вы же понимаете...»
«Я все понимаю, — кивнул Арман. — Твой архан не смог вовремя остановиться на одной из дуэлей?»
Вновь затравленный взгляд и краска стыда, заливающая щеки. Виссавийцы исцеляли всех: и бедных, и богатых, взамен не прося ничего. Но никогда не исцеляли убийц. И если Этан не смог сдержаться на дуэли и все же убил одного из противников, помощи от виссавийцев ему не дождаться. Вот же вздорный мальчишка! Не мог просто ранить и оставить все на суд богов, обязательно надо было добить!
И теперь, если узнают, что виссавийцы отвернулись от Этана, в свет ему больше хода не будет. Даже покровительство Мираниса не поможет: свет безжалостен к чужим ошибкам, как, впрочем, безжалостны и виссавийцы.
«Ступай и приведи своего целителя, — приказал Арман харибу. — И оставь здесь все мне».
«Мой архан», — в глазах хариба появилось сомнение, которое Арман развеял одной фразой:
«Думаешь, если я ему всерьез хочу навредить, твое присутствие мне в этом помешает? Возьми одного из магов отряда, пусть создадут для тебя арку перехода. И... не говори никому, куда ты пошел и зачем. Чем меньше людей будут об этом знать, тем лучше, правда?»
Хариб повиновался, и Арман приказал перенести Этана в свои покои. Там задвинул плотно шторы, подбросил дров в камин и некоторое время стоял неподвижно, вслушиваясь в шум бури. Голубизной прорисовывались на стене горные вершины — герб северного рода, успокаивала привычная белизна, светились пониманием глаза мраморных барсов, сидевших по обе стороны дверей, и бессмысленное ожидание резало душу нетерпением.
Виссавиец, укутанный по самые глаза в зеленую ткань, появился неожиданно. Вошел без стука, подошел к кровати, посмотрел на больного, начинающего метаться в лихорадке, потом перевел взгляд на Армана:
— Ты ведь понимаешь? — тихо спросил виссавиец, и темный глубокий взгляд его отразил отблески огня.
— Понимаю.
— Так зачем позвал?
— Скольких он убил?
— И скольких еще убьет? — ответил вопросом на вопрос виссавиец.
Молчание затягивалось. Буря колотила ветвями о стены, шуршал огонь в камине. И в глазах виссавийца было столько знакомой мудрости, что у Армана дух перехватило.
— Ты бы мог... — он подошел к целителю, заглянул в бездонные всепонимающие глаза, в которых билось, рвалось наружу зеленое пламя.
— Все что ты захочешь, Арман, — гораздо мягче ответил виссавиец. — Мы до сих пор скорбим по твоему брату. Мы до сих пор видим печать наших хранителей смерти на твоей душе. Мы знаем про твой праздник первого снега. И мы сделаем все, о чем ты попросишь, глава северного рода. Только не спрашивай меня про своего друга. Боюсь, этого я тебе сказать не могу.
— Уйди молча и не говори, что ты не исцелил Этана, — сказал Арман, и взгляд виссавийца выжег душу дотла, оставив лишь горящие угольки затаенной боли. Тихонько заскулил внутри, просясь на волю, зверь, затихла, будто испугавшись, за окном буря, и виссавиец улыбнулся глазами, тихо сказав:
— Не пожалей о своей просьбе, мой друг. Временами думая, что спасаешь, ты толкаешь в пропасть.
Виссавиец ушел, а Арман молча стоял у кровати и тихо стонущего Этана.
И скольких еще убьет?
Слова виссавийца жгли душу сомнением. Вернуть бы этого целителя, расспросить как следует, но не скажет же. И Идэлан не скажет. Мог бы сказать, уже давно сказал бы.
Вновь ударила за окнами буря, и через ее рев прорвался едва слышный стук. Арман пропустил в покои хариба Этана и толстого, лоснившегося от собственной значимости целителя и вернулся в кабинет — он и так потратил на Этана слишком много времени. Но Нару, который бесшумно появился из тени, все же приказал:
— Узнай для меня, как много людей не пережили дуэли с Этаном.
А потом вернулся в кабинет, приказав секретарю пустить первого посетителя.
Остаток ночи пробежал быстро. Буря не унималась, но уже и не тревожила. Арман погрузился с головой в бумаги, письма, принимал посетителей, отдавал распоряжения дозорным. И почти не заметил, как кто-то постучал в боковую, ведущую в спальные покои, дверь, и как появился в кабинете Этан. Бледный, с тенями под глазами и неожиданно тихий, он уселся в то же кресло, что и до этого, но за персиками не полез, лишь внимательно посмотрел на Армана.
— Можем поговорить? — спросил он, и в глазах его на миг мелькнула тень страха.
Арман жестом приказал секретарю и харибу выйти, и ответил, не отрываясь от полученного только что письма:
— Говори.
— Презираешь?
Арман удивленно посмотрел на гостя:
— За что?
— Виссавийцы, наверное, знают, за что...
Арман бросил на стол бумаги и остановился напротив гостя, присев на край письменного стола. Слова не шли с губ, в голове все звучали и не мог утихнуть слова Нара: «Нам неизвестно, чтобы он кого-то убил на дуэли». Значит, все же не на дуэли. Значит, где-то еще... значит, Арман многого не знает о светловолосом друге принца, может, того, о чем знать бы стоило.
— Мне не за что тебя презирать, — выдохнул Арман.
Пока не за что.
— Может и так, — Этан побледнел еще больше и опустил голову, скрыв лицо под светлыми волосами. Таким серьезным Арман его не видел никогда. — Когда мне было пятнадцать, я увидел, как двое мальчишек избивают третьего. Ногами.
Зачем ты мне это рассказываешь?
— Знаешь, в чем этот третий был виноват? — Этан хмыкнул и вдруг заглянул Арману в глаза, и от взгляда этого растекся по душе неприятный холодок тревоги. — Его семья не была так богата, как прежде. Я отогнал мальчишек, и спасенный посмотрел на меня так странно... до сих пор помню его взгляд. Мольба и надежда. Он так просил... говорил, что он никому не скажет, что я не должен буду его стыдиться, просил только позволить хотя бы тайно, про себя, называть меня своим... другом.
Этан сглотнул, и в глазах его отразилась тоска вместе с какой-то странной отчаянностью. Сжав ладони в кулак, он спросил:
— Вымаливать дружбу, как последнюю милостыню. Смешно, правда?
Арману смешно не было, но и отвечать он не стал. Не мог, не хотел — кто его знает? Но почему-то казалось, что тишину разрушать нельзя, как и того доверия, которым ни с того ни с сего одарил его гость.
— А когда я пришел домой... — продолжил Этан, и голос его хрипел от непонятной Арману боли, — оказалось, что родители мальчиков пожаловались моему отцу. И меня выпороли единственный раз в жизни, представляешь? За то, что вмешался не в свое дело. За то, что чуть не поссорил свой род с влиятельной семьей. И когда меня растянули на той проклятой лавке, а розги вспороли мою спину, знаешь, о чем я думал? О том что бедность — преступление. Что того мальчика могут избить до полусмерти и никто не вмешается, потому что золото родителей все окупит. Кто беден, тот во всем виноват. И знаешь, что я еще тогда понял? Что со мной такого никогда не произойдет. Я сделаю все, чтобы не произошло.
— И не произошло, — оборвал поток соплей Арман.
— Потому что... — Этан вновь опустил голову, скрывая лихорадочный взгляд. — Я. Сделал. Все.
Он вдруг засмеялся едва слышно и спросил неожиданно:
— Скажи, Арман, а что ты думаешь о... дружбе? Можно ли ее вымолить, дать как милостыню?
— Нельзя, — ответил Арман, — ни вымолить, ни купить, ни выбить... это слегка не те чувства, ты же знаешь. Миранис, хоть и непростой человек, а другом тебя считает искренне. И ты его.
— Знаю, — ответил Этан, и Арману почему-то почудилось сомнение в этом коротком слове.
— Иди спать, Этан. Тебе не надо беспокоиться о своей тайне, ты же знаешь, я не выдам. И я надеюсь, что ты понимаешь — я не из тех, кто отворачивается от людей за их бедность или потому что от них отвернулись виссавийцы. Чтобы я начал презирать, нужна причина повесомее.
Этан вдруг поднял голову и улыбнулся одними губами:
— Понимаю. Спокойной ночи, Арман.
Почему он так бледен?
Уже позднее, перед самым рассветом, в спальне, Арман все вспоминал взгляд Этана, когда он произносил эти слова. Он считал друга принца распущенным мальчишкой, а оказалось, что это далеко не так, что за внешней веселостью Этан прятал глубину, от которой почему-то становилось муторно. И вспомнилось вдруг предупреждение виссавийцев, как и поднявшийся на миг к горлу ужас, когда он опускал погруженного в беспамятство гостя на пол.
Что это было? Откуда?
Тихо блеснули в темноте руны, и Арман улыбнулся. На душе вдруг стало тепло и спокойно, и вспомнились чистые светлые глаза младшей сестренки, ее мягкая, всегда чуть грустная улыбка. Только вот записка оказалась в кляксах от слез, а кривые строчки все не желали сходиться в слова:
***
Я думала, что у меня хоть кто-то есть. Ты... мой брат. Эдлай, мой отец..., но сегодня я поняла, что у меня нет никого. Что никто из вас мне не поможет. Скажи, Арман, почему? Почему ты мне улыбался? Почему клялся, что всегда будешь рядом! Ты же обещал! А теперь, когда ты мне нужен, где ты, «брат»? Почему я осталась одна? С этим вот...
***
— Убью ублюдка!
Арман скомкал бумагу и выкрикнул приказ:
— Нар! Эзра ко мне!
— Эзр в городе, мой архан...
— Один? — прошипел Арман, и когда Нар потупился, сказал: — И этот... давай мне любого мага, посильнее, а Эзра, когда вернется, под замок. Сколько раз говорил не ходить поодиночке, а им все мало!
Арман остановился на миг, приглушив свой гнев.
— Может, позвать наконец-то Лиина? — тихо спросил Нар. — Арман, ты не можешь его все время беречь. Да, он твой друг, да, он хариб твоего умершего брата, но как долго ты будешь его прятать от жизни? Мальчик закончил магическую школу, дозорные его знают, ему доверяют, несмотря на то, что он всего лишь рожанин, так не пришло ли время взять его в дозор? Ты же знаешь, как он жаждет служить тебе, жаждет быть тебе полезным, а не просто находиться под твоей защитой.
— Делай как знаешь, — ответил Арман.
Лиин был самым большим сокровищем, которое досталось ему от Эрра. Не хотелось бы его терять..., но Лиин вырос, повзрослел, и Нар прав, хватит его прятать в магической школе. И в дозоре за ним будет легче приглядывать. В отличие от Эзра, Лиин всегда исполнял приказы. Беспрекословно. Потому что знал, что Арман зря отдавать приказы не будет. Видимо, разбалованного вниманием Эзра придется вернуть к отцу. Давно пора... хоть столь одаренные маги, увы, встречаются редко. Но лучше отослать, чем потом печалиться, что не досмотрел. Жаль только, что по донесениям, Эзр был единственным в отряде, кто сдружился с нелюдимым дознавателем. Но Майк большой мальчик, переживет.
***
И в тот же миг вновь ударила по стенам буря. Человек, стоявший под окнами, поднял на особняк воспаленный взгляд и шагнул в сереющую темноту. Ветер не осмеливался его даже тронуть, укутывая в плотный панцирь, а человек все брел и брел по улицам города, стекая на мостовую тьмой беспомощности.
— Что же, брат, пришло и мое время убивать.