Горечь дара 1. Медленная смерть

Любопытство.

Оно губит не только людей, но и богов. Вот и Аши сгубило... травило душу едким ядом. И страшно было, и интересно смотреть, как просыпается носитель. И хотя свобода ускользала сквозь пальцы, Аши радовался как ребенок...

Он не знал, что будет завтра. Но знал, что завтра будет интересно.

***

Рэми был прав — к вечеру буря разыгралась не на шутку. Казалось, что за стенами дома раскинулось грозное море. Оно шумело, злилось и рычало, не в силах прорваться через добротно поставленные стены. Оно в гневе гнуло деревья и то плакало, то смеялось, обтекая дом плотным, шкурой ощутимым потоком. И грозилось никогда не выпустить из этого дома...

В то утро Бранше и Рэми сидели у пышущей жаром печи. Оба молчали. Рэми задумчиво смотрел в огонь, то и дело подкидывая еду жадному пламени, Бранше точил нож и мысленно готовился к поездке. Резвился у ног заклинателя, радовался чему-то хорек, сидела на каминной полке, смотрела на Рэми обожающими глазами мышка...

Проклятие! Быть недомерком оказалось нелегко. Без чутья оборотня Бранше стал слеп и глух. Мир будто затаился: исчезли вездесущие запахи, не успокаивал бесконечный шорох. Даже зрение стало иным — знакомые предметы расплывались, и Бранше вечно на что-то натыкался и ходил поначалу покачиваясь. То, что было далеким, вдруг оказывалось близким, то, что вчера было ниже, вдруг становилось высоким, а цвета выцвели, не подчеркнутые больше паутиной трещинок, ложбинок и вкраплений. Более нельзя было доверять ни глазам, ни ушам, ни носу. И как, скажите на милость, недомерки жить умудряются?

Успокаивали лишь заверения Рэми, что исправиться все может в одно мгновение — надо только попросить лунный камень отпустить силу.

Бранше даже пару раз попробовал. Получилось. Но сразу же глаза Рэми меняли оттенок со спокойного черного на тревожный темно-фиолетовый, и Бранше дрожал от страха, загоняя магию обратно в камень.

Сила заклинателя росла с каждым ударом сердца. И чувствовал это не только оборотень — Рид смотрела с затаенной тревогой, да и Лия перестала по поводу и без прыскать смехом, беспокойно поглядывая на брата. И то и дело казалось, что за спиной Рэми распахиваются крылья, бьют по сдерживающим стенам, и это пугало гораздо больше, чем шум бури за окном. Проклятое любопытство! Вот к чему было лезть к зелью?

Рэми чуть подвинулся на низкой скамеечке, потревожив спящую у печи кошку. Задумчиво улыбнулся, бросил еще немного дерева в печь, подняв ворох алых брызг. И в отблесках огня лицо его стало более взрослым, мудрым, более похожим на то, которое так врезалось Бранше в память — на лицо могущественного мага.

— Возьми, — Рид подала сыну полную чашу, и Бранше, несмотря на свой спящий дар, сразу же почувствовал запах давнего зелья.

Рэми чашу принял, все так же не отрывая взгляда от огня. И стоило Рид выйти, как ледяной лапой погладил шею ужас — за спиной вновь почудился этот, с крыльями. Гибкий и темноволосый, он посмотрел на Бранше так, будто душу взглядом выжрал. И увидел все: и давние прегрешения, и затаенные страхи, и то, что сам Бранше о себе не ведал. И все вдруг потемнело вокруг, погрузилось в ласковую мглу, и во мгле этой появились разноцветные, перепутанные нити. Нити судеб? Это возможно?

Взгляд незнакомца, такой же темный и глубокий, как взгляд сидевшего рядом Рэми, вдруг озарился улыбкой, и среди всех нитей он нашел одну, в которой Бранше с ужасом узнал свою. А незнакомец все улыбался успокаивающе, вел по нити пальцами, оставляя бисер красных капель, и нить становилась ярче, крепла с каждым мгновением, а тяжесть страха слетала с плеч невесомым пеплом.

— Т-с-с-с... — прошептал он, приложив палец к губам.

Закутал все так же неподвижно сидящего заклинателя крыльями, провел ладонью над чашей, сыпанув синими искрами в бурое зелье. И Бранше вдруг понял, что сколько бы Рид не поила сына, а толку все равно не будет... этот с крыльями не позволит.

Незнакомец будто услышал мысли оборотня. Улыбнулся шаловливо, как ребенок, и пропал... вместе с ласковой уютной тьмой, а Бранше вдруг понял, что ему только что дали очень дорогой подарок... Еще один. Предыдущими были лунный камень и татуировки.

Испуганный было хорек вновь начал ластиться к заклинателю, а Бранше покосился на свои запястья и вздохнул. Он уже привык к золотым нитям и лишь изредка ощущал на руках жжение, беспокойство, как от неудобной, колючей одежды. Чувствовал, как под кожей что-то движется, будто пытается выбраться наружу, но боли не было — было лишь ощущение легкой щекотки и покалывания.

— Злишься? — спросил Рэми, и Бранше вздрогнул, удивившись вопросу. Но и слов, чтобы описать свои чувства, найти не смог.

Море за окном затихло на миг, чтобы окатить дом новой тугой волной. Ветер взвыл угрюмо, засвистел, ударил ставней и умчался куда-то в лес, мучить и без того стонавшие деревья.

— Нет, — мрачно ответил Бранше, пряча клинок в ножны. — Я понимаю, что тебе это не нужно... это мне нужно.

— Рад, что понимаешь, — улыбнулся Рэми, прислонив кочергу к стенке и внимательно изучая Бранше. — Только когда приедешь в столицу, поменяй род.

— Зачем помогаешь?

— Зачем? — с легкой усмешкой переспросил Рэми.

Он медленно поднялся, подошел к столику и налил домашнего вина в две чаши. Одну забрал себе, вторую — протянул Бранше. И улыбнулся так тепло, что сердце растаяло.

Ветер выл у порога, отчаянно просил впустить. И вновь стало хорошо и спокойно, как когда-то в доме родителей... До того, как посыпались ночью стрелы и деревня вспыхнула пожаром. Бранше спас дар, а его близкие... Думать о них не хотелось. Ни о родителях, ни о совсем щенятах брате с сестренкой, лишь пить приторно-сладкое вино и смотреть в огонь, отпустив боль сгорать на ярко-алых углях.

В Кассии, наверное, нет вечных клановых войн. И кассийцы даже не знают, насколько они счастливы.

Вспыхнул и вновь погас огонь в печи. Подмигивали оранжевым угольки, уютно плакал за стенами ветер. Кисловато пахло вином, отдавало травами и малиной.

— Не знаю, — ответил Рэми на полузабытый вопрос. — Наверное, ты мне просто нравишься.

— Этого мало.

— Мало, — неожиданно легко согласился хозяин. — Всего мало. Я привел тебя в дом, хотя ты и лариец. Я оставил тебя наедине с матерью и сестрой, хотя ты и чужой. Я взял за тебя ответственность перед богами, хотя не должен был. Сам не знаю, зачем это делаю. Но ты чего-то не понимаешь. Дай, я объясню.

Бранше вздрогнул. Хорек заверещал, спрятавшись под скамьей. Миг назад глаза Рэми были теплыми, как поленья в камине, а теперь в них зажглось синее пламя. Таким безжалостным, злым, неприступным Рэми был вчера. Такого Рэми Бранше боялся. Все его боялись.

Не хватало воздуха. Схватившись за скамью и скользнув по краю ладонями, Бранше повалился на пол. Ударился спиной и свернулся в комочек, чтобы избежать невидимого удара. Из груди вместо дыхания вырвался беспомощный хрип. А потом пришла боль. Сильная, но короткая, она быстро отхлынула, оставив облегчение и радость. Он снова смог дышать.

Бранше лежал на полу, слушал песню ветра и глупо улыбался. Как хорошо просто дышать и не чувствовать боли. Вот так лежать, наслаждаться теплом и не двигаться.

— Ты можешь встать, — раздался сверху спокойный голос.

И тут же Рэми помог подняться, усадил на скамью и опустился перед Бранше на корточки. Только бы не встречаться с ним взглядом. Только бы не чувствовать себя совсем беспомощным, как щенок. Только бы выпустить зверя, сменить шкуру и рвануть в неистовство бури! Подальше от этого вот...

— Не злись... — голос Рэми был мягким, извиняющимся, — я просто хотел, чтобы ты понял... глава рода не только дает татуировки, он еще и подчиняет. И если отдашь эту власть в руки кого-то неподходящего...

... то сядешь на цепь. Он. Свободный оборотень. Подчинился недомерку?

— Ты... ты...

Бранше сорвал ненавистный амулет и выпустил зверя. Но перекинуться не успел: внутри вспыхнуло огнем, перед глазами потемнело, и, вместо того, чтобы зарычать, Бранше заскулил, беспомощной тушей свалившись y ног заклинателя.

Последним, что он помнил, было удивление в темных глазах, сменяющееся беспокойством. А потом далекий шум бури. Усталость и прохлада чаши, прикасающейся к пересохшим губам. И льющееся в глотку вино, от которого сразу же стало легче.

Бранше выхватил чашу, осушил ее залпом, и по телу растеклось приятное тепло. Рэми налил еще вина и сел прямо на пол рядом с Бранше, прошептав:

— Это не я. Ты не можешь пойти против главы рода, меня защищает твое собственное тело. Но не бойся, — Бранше вздрогнул от горечи в голосе заклинателя. — Я тебя не обижу. И властью своей не воспользуюсь.

Хорек вновь скользнул Рэми на колени, приластился к ласковым рукам, заглянул черными глазками в лицо. И стало вдруг мучительно стыдно. И за трусость, и за гнев, и за недавнее желание впиться в глотку, разорвать. Не был бы Рэми магом, не было бы этой защиты главы рода, тогда что? Бранше посмотрел на сидящего рядом заклинателя и подумал, что Рэми, который и сам не подозревает о своем даре, дурак. Беспечный дурак. В лесу убивают, а он приводит в дом незнакомца, оборотня. И при этом даже не боится — сидит рядом, как ни в чем нe бывало, пьет свое проклятое вино, и слова говорит, горькие и безжалостные:

— Более ты никогда не почувствуешь моей власти. Завтра уйдешь с обозом, покажешь им татуировку, а когда приедешь к родственникам — отдашь это.

Рэми сунул в руки гостя маленький треугольник, и Бранше задумчиво взял. Повертел в пальцах — что-то странное, вроде, аметистовое, покрытое рунами. Магией едва заметно тянет, но к магии в этой проклятой Кассии он уже привык. И даже когда Рэми протянул ему лунный камень, не возразил — связал небрежным узлом разорванный ремешок и повесил талисман на шею. Полегчало, и зверь внутри свернулся клубочком.

— Думаю, они разберутся, что с этим делать, — продолжал Рэми, и тотчас добавил: — если захочешь, чтобы разобрались. Это разрешение тебе, Бранше, сменить род.

Бранше ничего не ответил. Знал, что Рэми говорит правду — не хотел он зла, но добро у заклинателя... странное, что ли? Похожее на... Стало вдруг муторно и страшно. На добро младших богов, вот на что похоже! Вроде, облагодетельствовали, но как-то не так, как бы против воли, с противным привкусом покровительства.

Да не виноват Рэми. Он не может иначе... не умеет. Поможет, огородит от всего мира, укроет и без того разорванными крыльями?

— Прости, — сказал оборотень, чувствуя себя глупо. — Твой мир меня...

Гибкой лентой скользнул меж рук Рэми хорек.

— Пугает?

Пугает, да вовсе не мир. Ты пугаешь!

— Иногда он и меня пугает. Но ты не понял. Я показал тебе, во что ты можешь ввязаться по незнанию. Осторожнее, Бранше. Если не доверяешь родне, оставайся в моем роду. Без веской причины трогать тебя не буду, обещаю.

Не врет! И верится ему. Самому себе не верится, а ему... ему — да! Глупый мальчишка. В столице у Бранше покровители, которые Рэми и не снились. Но уже и не охота в эту проклятую столицу. Охота остаться тут. Сидеть вот так, прислонившись спиной к теплой печке, смотреть в деревянный некрашеный потолок и слушать плач завистливой бури.

Ну их, и кассийского принца, и собственного короля. Всех. Ведь судьбы мира вершатся здесь, в этом деревенском домишке. И смеется вместе с бурей тот темноволосый, перебирает нити судьбы тонкими пальцами, распахивает за спиной черные крылья, сыплет на дом ворох тяжелых капель.

— Обещай мне, — сказал вдруг Бранше, — если попадешь в беду, то найдешь меня. Позволишь отплатить долг.

— Обещаю, — улыбнулся Рэми, отпуская хорька на пол. — Только вряд ли понадобится. Ты уйдешь, и, думаю, мы больше не увидимся, Бранше.

— Кто знает?

Оборотень требовательно протянул Рэми пустую чашу, и улыбнулся, когда ему вернули полную. Взвыла на улице буря, содрогнулся дом, полетела с потолка труха. Бранше пригубил вино, пытаясь улыбнуться в ответ на улыбку хозяина. Ну чего бояться-то? Что заклинатель обманет? Да, вроде, и не пытался. Честность Рэми даже коробила, будто глядя на его хрустальную чистоту, ощущалось каждое пятнышко на себе самом... неприятно и глупо.

— Слышал? — встрепенулся вдруг Рэми.

Бранше допил вино и вопросительно посмотрел на друга.

— Слышал что?

— Крик...