3. Рэми. Прощание - 3
Внутри оказалось гораздо более душно, чем в общей зале. И теплее.
Огонь догорал за веером каминной решетки. Шторы были плотно закрыты, а старшой сидел за столом из черного дерева и в неясном свете светильника просматривал какие-то бумаги. Жерл, увидев Рэми, спрятал бумаги в украшенную резьбой шкатулку и кивнул гостю на скамью.
— Хорошо, что пришел, садись.
Рэми напрягся. Дивно это. И старшой был дивным — спокойным и холодным. Сыном, как обычно по пьяни, не называл, вымаливать прощения, потому что не уберег, не спешил, будто и вовсе не был пьяным.
Но пил весь день: на столе стоял пустой кувшин, тут все пропахо хмельным, а внимательный взгляд Жерла подергивался дымкой.
— Что, Рэми, снова позвали? — прошептал он, потянувшись к кувшину. — Думают, ты меня опять спасешь... я тоже так думал... до этой седмицы. Но тут даже ты бессилен. Так, может, оно и к лучшему...
Рэми ничего не понимал в этом пьяном бреде, собственно, и понимать не собирался. Надо просто переждать трудную ночь, чтобы завтра старшой стал таким как обычно — здравым и спокойным.
— Мне нальешь? — попросил Рэми, садясь напротив Жерла.
— Пей! — отмахнулся старшой, с готовностью двигая к гостю чашу. — Меня не берет. Бывают такие дни, что и вино не берет, и жить не хочется.
Значит, пьян. И горит желанием умереть и поболтать. Как всегда...
Рэми не рассказывал никому о ночах, проведенных с Жерлом. Да и нечего было рассказывать: Рэми просто слушал, Жерл — говорил. Много о чем говорил, временами даже интересно: о далекой и малопонятной жизни в столице, о детстве, о случаях в дозоре, но никогда — о жене и умершем сыне.
Рэми понюхал вино. Дешевое. И кислое.
Отпил глоток — гадость еще та, но под внимательным взглядом старшого попробуй не выпей. И Рэми выпил. До дна. Перед глазами поплыло, в голове затуманилось, а где-то неожиданно далеко, за густой пеленой, вздохнул Жерл: «Тебя берет. Не обманули, гады. Крепкое. А ты пей, пей, мальчик. Не смотри на меня так, не надо. Сегодня все иначе. День паршивый, вино паршивое и настроение хуже некуда. Опасное. Когда надо с кем-то поговорить, а нельзя... А надо, иначе душа разорвется. В клочки, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Пей, пей. Слушай. А завтра — забудь!»
«Забудешь тут», — пьяно подумалось Рэми.
Душно. И голова тяжелая, сама к столу тянется... и спать хочется...
«Глупый ты, Рэми, — доносился издалека голос старшого. Сам он глупый, глупости несет, да и разговорчив... как всегда по пьяни. — Все вы, рожане, глупые. Смотрите на нас, арханов, с завистью и не понимаете... что счастье от рода не зависит. Вот я счастлив почти и не был... впрочем, я — тварь, заслужил. А ты?»
«А что я? Я не архан», — лениво подумал Рэми.
И с трудом удержал дрожь, когда буря на улице взвыла, разбилась о плотно закрытые ставни. Звякнул тронутый ветром колокол. И вдруг почудились сквозь полуопущенные ресницы кошачьи глаза у плеча Жерла. Не безжизненные, как во дворе, нет, — осуждающие. Кого? Убийцу-старшого или Рэми, что не сумел остановить дозорных?
«Дураком я был, — продолжал хмуро Жерл, и тихий виноватый голос его с трудом пробивался через шум бури. Да и не важен он был. Буря — важна. Боги гневаются. Почему? — Хотел забыть прошлое, как страшный сон, избавиться от всего, что там было. Вот и брата сводного выгнал. Решил, что если сам перестал быть чудищем, то и Ленара дома терпеть не обязательно...»
Чудищем? Брата? Вновь воет ветер, всхлипывает и утихает, сворачиваясь за домом шаловливым котенком. Трется о ногу Рэми мышь, тянется к заклинателю, вновь натягиваются до предела нити судьбы, и страх жрет до самых костей. У Жерла есть брат? Дивно... никогда о нем не рассказывал. О детстве рассказывал, о брате — нет. Интересно, почему?
«Выгнать выгнал, а покоя все равно не было, — выдавливает из себя Жерл. — Дозорным пристроился при замке повелителя, жену в дом взял, сын у меня родился, а покоя не было. Спать не мог... Сон — это счастье... тебе, молодому, не понять...»
Повторяется. Чушь несет... жалится. Странно это видеть, как сильный обычно мужчина жалится. Неприятно. И буря опять воет, швыряет о стены горсти капель. И нити судьбы звенят от напряжения, а одна из них, Жерла, наливается зловещим алым сиянием. Почему? Почему так муторно, будто что-то нехорошее надвигается, а Рэми никак не может помешать. Хотя помешать надо...
Старшой тяжело встал из-за стола и пошел к камину. Боги, почему он кажется таким старым и беспомощным? Всегда таким был?
Все вокруг вновь поплыло в дымке сонливости. Буря наотмашь ударила о стены, и тонко зазвенела чаша на столе. Жерл подкинул прожорливому огню дров, а вместе с ними — пучок ароматических трав. Казавшийся живым огонь обрадовался, взмыл алой пеленой, а потом растекся по дровам довольным потоком. Тянуло от него чем-то неуловимо знакомым, приятно горьковатым, может, душицей, но точно смешанной с магией. И нити вновь напряглись до предела, и почему-то почудилась в огне тень Эли, ее косы, взлетающие в такт музыке ветра.
Эли... Эли... больно-то как! Тоскливо!
«Полнолуние было, — продолжал старшой, возвращаясь к столу. Полилось в чашу вино, распахнул крылья хмельной запах. Эли в огне улыбнулась сладко, мечтательно, глаза кошки стали задумчивыми, а на нити Жерла собралась темная капля... — Осень, листья почти облетели. А я опять спать не мог, в сад повелителя пошел, думал, там успокоюсь... Как же!»
Сад, окружающий замок повелителя. Как там в легендах говориться? «Магическая оправа для жемчужины замка». Место, о котором все говорили с искренним восхищением. Как же хочется спать... И капля на нити наливается тяжестью..., а Эли в костре застывает, исходя мелкой дрожью. Боится?
«Тут-то я эту тварь и увидел, — продолжает где-то далеко Жерл. — Красивая, зараза, мышцы под шкурой переливаются, а грива до самой земли струится. Никогда и ничего столь красивого не видел. И опасного. Я долго не думал — выстрелил, думал, шкуру его золотистую под камином расстелю, сынишка рад будет, — и смеется. Горько так, будто через силу. — Не ты один по оборотням стрелять умеешь. И не тебе одному повезло. Только тебе повезло, что попал, а мне повезло, что промазал...»
Летит в стену чаша, взвывает в ответ буря. И теплое дерево под щекой вибрирует от удара. Не обижай, Жерл, не надо, не виновато оно... И буря за окном не виновата. Воет, плачет... И тополь под окнами не виноват. Стонет... Жерл стонет?
«А зверь-то исчез вдруг, будто истаял, понимаешь..., а на поляне человек лежал, едва живой. Я думал, что там и умру... я же ему клятву давал. Я же его собой закрыл бы, не раздумывая, а он... такая же тварь, как и мой брат! Наследный принц Кассии всего лишь тварь... слышишь!»
Молчание висит темной завесой. Сон кутает в теплое одеяло и срывается, летит на стол с нити алая капля. Алая? Кровь?
«Я и очнуться не успел, как выбежали из кустов трое мальчишек. Один Мираниса плащом прикрыл, второй, что поменьше других был, стрелу из плеча выдернул. Я думал вмешаться — кровью же истечет — но тут мальчишка что-то прошептал, и рана на глазах затянулась. Такой редкий дар... и на услужении у оборотня.
Но когда принц глаза открыл, я радовался, как ребенок. Не понимал еще, чем мне это аукнется.
А на рассвете за мной пришли. Не убили, и на том спасибо, сослали в эту глушь. И клятву взяли магическую, что никому о той ночи не расскажу
Только... клятву-то брал телохранитель принца. Зеленый еще, вот и ошибся. Чуть-чуть. Потому и смог я тебе, опьяненному и почти уснувшему, рассказать о той ночи. Может, и не слышишь ты меня, а, Рэми? Значит, на то воля богов, что не слышишь...»
Его голос стал задумчивым и тихим... едва слышным.
«А знаешь, я поначалу тут даже счастлив был. Только здесь обрел покой, научился спать ночами. И понял, наконец, важную вещь: у меня есть семья — жена и сын.
Но... тогда поздно было. Я помню бьющий по глазам лунный свет и столь глубокие тени во дворе. А еще — скрип входной двери, шлепанье босых ног по ступенькам и широко раскрытые в радости глаза сына. Тень... дикий ужас... и крик, что до сих пор в ушах стоит. И хлынувшая во все стороны кровь.
Я никогда не убивал никого с таким восторгом, как убил оборотня, отнявшего жизнь моего сына. Я никогда не плакал так горько, как снимая тело жены с веревки. И жизнь моя тогда и закончилась... до тех пор, пока я не увидел тебя, волчонок... и то же дикое понимание в твоих глазах, какое было в глазах моего сына, Лаши».
Вновь повисло молчание. Долгое, бессмысленное. Рэми захотелось спать, сонная одурь уже почти завладела пьяным телом, он даже видел отрывки сновидений, как старшой продолжил: «Завтра уезжаю. Может, это и к лучшему — вдали от тебя, мальчик, мне будет лучше. Ты слишком похож на Лаши, такой же чистый душой, такой же безмолвно обвиняющий. Если бы ты знал, что я натворил, наверное, ты бы меня проклял... мой глупый свободолюбивый волчонок».
Рэми устало закрыл глаза. Где-то вдалеке подпевала огню Эли с разлетающимися в разные стороны косами, мурлыкала на коленях кошка, а с натянутой до остроты нити слетала еще одна капля. Рэми лениво попытался вынырнуть из пучины пьяного бреда, но уже не смог. И почти не удивился, когда скрипнула рядом лавка, а чужие пальцы погладили по щеке, стирая слезу: «Не думай обо мне плохо, волчонок». А потом накрыл сон, вновь унес на крыльях под самые облака, туда, где истекали дождем тяжелые тучи и над одеялом облаков всходило ярко-алое солнце. Дернулись за спиной крылья, ударили по воздуху. Тихий голос прошептал на ухо: «Я заждался, мой носитель» — и нити судеб заскользили сквозь пальцы. Все меняется. Вот прямо сейчас все и меняется.
***
Проснулся Рэми, наверное, рано — не понять. Страшно болела спина, затекли руки, устроилась на столе, смотрела на Рэми внимательным взглядом огромная крыса. Она наклонила голову, дернула длинным хвостом и спрыгнула на пол, а Рэми, удивленно моргнув, выпрямился.
Догорал огонь в камине и было слегка душно. Все так же пахло травами, но сегодня этот запах раздражал, растрясал внутри болото тошноты. Крупные капли лупили по крыше, а казалось, лупили по голове ненавистными навязчивыми молоточками. От полной чаши на столе пахло хмельным. Рэми взял чашу, погрел ее слегка в ладонях и отпил глоток. Не то, вчерашнее, вино, а более слабое, теплое и сладковатое на вкус.
Испарились из головы остатки дури, улеглась тошнота, и Рэми, чуть пошатываясь, вышел в неожиданно пустую общую залу. Тут был все тот же навязчивый запах разлитого спиртного, остатки еды на неубранных тарелках и ловкая шустрая фигурка прислужника, бегающего между столов. Мальчишка подхватил с тарелки недоеденную куриную ножку, вонзил в нее зубы, и, встретив взглядом Рэми, улыбнулся. Дозорных слуги боялись, Рэми считали равным. На одной из скамей что-то вздохнуло, шевельнулось, из-под плаща показался заспанный и растрепанный Занкл:
— Куда все ушли? — удивился Рэми.
— Старшой приказ получил о переводе... и из замка уехал. Все его провожать пошли.
Рэми вздрогнул, с трудом подавив в себе горечь обиды. Уехал? И даже не попрощался? Впрочем... может, сегодняшняя ночь и была прощанием? Но все равно было по-детски обидно. Что не сказал, не позволил пойти сегодня с дозорными, в последний раз заглянуть в глаза... больно. И паршиво. Ведь Жерл почти отцом для Рэми был все эти годы... оказывается, теперь — был.
— А ты почему не пошел? — спросил Рэми, отводя взгляд. На улице вихрем взорвался ветер, ударил в ставни.
— Кто-то уходит, кто-то должен остаться. Кто-то должен заменить Жерла.
Жерла никто не может заменить... не для Рэми.
— И этим кем-то будешь ты? — тихо спросил заклинатель.
— Вспоминаешь вчерашнюю ссору, — понимающе кивнул Занкл. — Да, неприятно, когда твои же люди тебе не верят. Но приехал я сюда вовсе не за тем, чтобы навредить Жерлу, а чтобы присмотреться к отряду и перенять командование.
— Жерл знал?
— Много вопросов задаешь, юноша, — взгляд Занкла был изучающим, внимательным. — Но я не враг тебе. У таких, как ты, враги долго не живут.
— Я никого не убивал! — прошептал Рэми, чувствуя, как горят щеки.
— Не об убийстве я говорю — о чем-то другом, о чем знаем и я, и Жерл, но еще не знаешь ты... Довольно. Он просил тебе кое-что передать...
Занкл подал на раскрытых ладонях кожаные ножны, исписанные незнакомыми рунами. Рэми дрожащими руками принял подарок. Все еще было горько, тошно. Но пальцы сами сомкнулись на удобной рукояти, и клинок едва слышно запел, высвобождаясь. Заклинатель бросил ножны на стол и заворожено посмотрел на чуть сероватый характерный блеск металла, на клеймо мастера у рукоятки, на извилистый рисунок рун на обоюдоостром клинке кинжала. Рэми чуть тронул лезвие пальцем, подивился хорошей балансировке клинка и задохнулся от восхищения:
— Это слишком дорогой подарок...
— Вижу, что Жерл действительно хорошо тебя выучил, мальчик, — усмехнулся Занкл. — Самалийскую сталь и хорошо сделанное оружие ты оценить можешь. Говорят, что еще и читать умеешь. И что все книги из библиотеки замка уже перечитал. И что на тренировочном дворе тебя не с самыми слабыми в пару ставят. Слишком хорош для рожанина, не так ли? Породистый щенок.
Рэми вздрогнул и бросил на Занкла настороженный взгляд. К чему такие речи? Кто-то рождается арханом, избранным богами, кто-то рожанином, и ничего тут уже не изменишь. Да и надо ли менять-то?
— Подарок себе оставишь, — ответил на немой вопрос старшой. — И, когда управишься с гостем и зверем, как всегда, явишься на тренировку. Я ничего не буду менять в твоей жизни, Рэми, потому что мне нужен образованный и умеющий за себя постоять заклинатель под боком. И я не хочу, чтобы потом ты меня проклинал, я сделаю все, чтобы тебя хорошо подготовить.
Подготовить к чему?
— И даже последние слова Жерла тебе передам, хотя с ними не согласен: «Остерегайся служить твари». Твари, мой мальчик, это не всегда те, на кого мы думаем. Но мы договоримся и будем жить мирно, не так ли?
— Тогда перестань называть меня мальчиком, — ответил Рэми, пряча кинжал в ножнах.
Занкл лишь усмехнулся, подавая плащ:
— По рукам, заклинатель.