4. Миранис. Друг - 1
Мой глупый маг,
знаешь, временами кажется, что некоторые люди не верят, что их можно полюбить. Думаю, Лев именно такой. Он не верит... ни мне, ни тройке, ни своему харибу. Он выдумает за нас «причины»: я рядом из-за долга, тройка и хариб — по воле богов. И только Моле он верит...
А я вот поверить не могу. Темнит он как-то... Рядом с ним Лев будто на глазах тупеет, показывает себя так... как лучше бы не показывал.
Но пишу я не поэтому. Ты ведь тоже временами мне не веришь, а в моей жизни лишь несколько людей, которыми я по-настоящему дорожу. И ты, мой друг, один из них... Лев бы еще понял, что он мне тоже дорог... Но сколько ему не говори...
И я знаю, друг мой, как сложно тебе в магической школе. Знаю, что арханы смотрят свысока только потому, что ты рожанин, знаю, что это не мешает тебе быть лучшим. И я искренне рад, что скоро ты закончишь обучение и придешь ко мне. Даже не думай от этого отвертеться, ты мне слишком нужен!
Твой снежный барс.
***
Мой архан,
ты прости, что я тебе такое пишу, но я все же, наверное, понимаю, почему Лев вам не верит. Дело не в вас, дело в нем. Для него вы слишком хороши, слишком идеальны, чтобы полюбить... такого. В то время, как Моля... он проще, понятнее, он... более человечен. И с ним Лев чувствует себя, как ни странно, лучшим...
Хотя я знаю, что ты скажешь, мой архан. Что все это глупости, и рядом со Львом ты совсем не потому, что должен, а потому, что хочешь. Но поверить в такое счастье человеку, который в себе не уверен...
Я знаю, что ты понимаешь меня, мой архан. Пойми и своего друга Льва, который держит в руках сокровище и чувствует, что этого сокровища совсем не заслужил...
Отсюда и его кажущаяся глупость.
И я тоже рад, мой архан. Школа... она дала мне многое, но выдержал я ее лишь потому, что хочу стать достойным тебе служить.
А верь мне, стать достойным такого, как ты, совсем не просто.
Твой глупый маг.
***
Несмотря на то, что за окном рассвело, в покоях наследного принца царила темнота — плотно задернуты шторы, благотворный полумрак развеивался светом единственного светильника. И танцевали вокруг живые тени: на темно-синем балдахине, на мраморной столешнице, на почти черном ковре и шитых золотом гобеленах на стенах.
Тени лежали и на черном мраморе, отполированном до блеска, купались в неясном отражении, и очень нескоро Миранис решился-таки произнести знакомое с детства заклинание. Темный камень потемнел еще больше, казалось, вобрал в себя весь свет вокруг и начал стремительно темнеть до оглушительной глубины, с безжалостностью судьи отражая и идеально убранные покои, и... опухшего помятого Мираниса, что казался в этих покоях таким неуместным.
— Проклятие! — Долбанул наследный принц по камню ногой.
Последние дни, он, к стыду своему, помнил слабо. Помнил, как настоял и-таки попал на Совет, помнил, как его там встретили вежливо, но холодно. Помнил, как пытался что-то сказать, а отец мягко намекнул, что слова сына тут неуместны. Да и сам сын...
Наследный. Принц. Неуместен. На Совете?
Миранис долбанул камень еще раз. От души. Схватил и сорвал с кровати покрывало, швырнул о стену дорогую вазу. Что он, мальчик, что с ним вот так? Ему двадцать шесть! Проклятие, целых двадцать шесть! А отец... И никто не поможет, никто не поймет!
Он зарычал в бессилии, садясь на кровать, перебирая пальцами запутанные ремешки кожаного браслета. Тогда, несколько дней назад, он так же бушевал в этих покоях. Тошно! В этом замке тошно! И душно! И мало простора! И... В стену полетела еще одна ваза.
А потом Миранис сбежал в город и нажрался. Он помнил, как шептала ему на ухо что-то сероглазая девка, как восхищалась «дивными» глазами наследника.
«Как расплавленное золото...»
Девка попалась поэтичная. Миранис, пьяный и обнаженный, развалился на кровати, а она завязывала на его запястье дешевый кожаный браслет — на счастье, вела пальчиками по жгутам его мышц и шептала восхищенно: и про тело воина, и про мягкий шелк волос... Волосам она тоже странный цвет выдумала — мокрый песок под лучами рассветного солнца.
Идиотка! Но пьяному Миранису даже нравилось. Она ведь не знала, что он принц, а все равно ластилась, как кошка, обожравшаяся валерьянового корня. И последующая ночь была магической. Простыни взмокли от пота, отблески огня жадно ласкали девичье тело, и Миранис скользил ладонями по спине красотки, а рыжие волосы разметывались веером, когда она резко изгибалась в его объятиях. Миранису все нравилось. До того момента, как в комнате появился Арман...
— Опять всю малину испортил, — пьяно прошептал тогда принц.
Арман ничего не ответил. Осмелился бы! Но губы его презрительно сжались, светлый взгляд резанул сталью, и рыжеволосая девка сама сползла с кровати и забилась в угол, бросая на дозорного умоляющие взгляды.
— Я не знала... прошу... я не знала!
— Позовешь магов и удостоверишься, что она не беременна, — приказал Арман стоявшему за его спиной дозорному. — Убедишься, что все всё забыли, кроме трактирщика. Объясни ему, что будет, если он еще раз приютит нашего принца.
— Какой заботливый... — прохрипел Миранис, свешиваясь с кровати. Его вырвало.
А чистоплюй Арман с брезгливой миной обошел лужу, помог сесть, и, вытащив из рукава платок из кружев тонкой работы, подал Миранису.
— Вытрись, мой принц!
Миранис вытерся. Вернул испачканный платок Арману, с удовольствием полюбовался, как его друг «украдкой» отдал дорогой платок служанке. Девчонка будет рада. Выстирает кружево, выпорет дорогую вышивку с инициалами, а потом продаст, да дорого: Арман при себе дешевых вещей не терпит. А старшой дозора, все такой же невозмутимый, кинул на кровать чистую одежду, даже дернулся к принцу, чтобы помочь одеться, но Мир раздраженно отмахнулся — уж не настолько он пьян!
— Пойдем, — протянул руку дозорный, когда принц натянул, наконец-то, тунику со штанами и нашел ступнями сапоги.
— А если я не пойду?
— Повелитель приказал тебя привезти либо сообщить, где ты находишься, — ровным тоном, как ребенку, начал в который раз объяснять Арман. Зануда! — Ты же знаешь, что я служу не тебе, а твоему отцу, клятву ему давал, потому ослушаться не могу. Даже ради тебя не могу, мы уже об этом разговаривали, и не раз. Прошу, Миранис. Будет лучше, если я тебя привезу в замок. Будет лучше, если Деммид увидит тебя... когда ты очухаешься.
Какой деликатный... «когда очухаешься». Миранис рассмеялся Арману в лицо, но позволил помочь подняться. И даже разрешил себя свести вниз по ступеням в тяжелую, густую как масло тишину зала. Служанки, трактирщик, посетители — все стояли на коленях, сложив на груди руки и уткнувшись лбом в заляпанные дешевым вином доски. Между ними замерли неподвижно дозорные. Вошел в таверну худой, похожий на мальчишку маг — Эзр, кажется, — который окинул зал внимательным взглядом и, низко поклонившись принцу, дотронулся до плеча девочки-служанки лет двенадцати:
— Посмотри мне в глаза, дитя мое, — почти ласково сказал он, и взгляд его полыхнул темно-синим.
Девочка повиновалась... на ее лице бледность быстро сменялась смущенным румянцем, пальцы мага ласково гладили ее тонкий подбородок. Трясся за стойкой, не смел вмешаться трактирщик:
— Она же еще совсем ребенок... пожалуйста! — шептал он.
Арман остановился в дверях, повернулся к трактирщику и сказал:
— Ты нас с кем-то путаешь. В моем отряде детей не обижают.
Маг ласково улыбнулся и прошептал:
— Сейчас ты пойдешь в свою комнату, ляжешь спать, а когда проснешься, не будешь помнить ни принца, ни этого дня.
— Да, мой архан, — задумчиво сказала девочка, вставая с колен, а Миранис, криво усмехнувшись, поплелся к двери.
Ему было противно. И больно. Будто Арман резал по живому, жирной линией проводя границу между ними и миром рожан. Только ведь и в мире арханов Миранис был лишним. А вот Арман нет. Боги, как? Скажите, как у него получается?
На улице оказалось темно и холодно. Миранис поежился, и один из дозорных живо скинул теплый плащ, протянув его с поклоном принцу.
Плащ Миранис принял — что он, дурак мерзнуть? — влез с трудом в карету, развалился на обитом бархатом сидении. Тошнит. От всего тошнит!
— Ты не понимаешь, Арман, ты ничего не понимаешь...
— А если понимаю? — тихо ответил друг. — Но напиваться....
— Мне тошно...
Карета подпрыгивала на камнях мостовой, отблески фонарей мазали по занавескам.
— Знаю.
— Я чувствую себя, как разряженная кукла, которой все восхищаются, но никто не воспринимает всерьез.
— Знаю, — вновь ответил Арман.
— Но почему ничего не делаешь, чтобы помочь? Ты мне друг или нет?
— А ты как думаешь?
Миранис замолчал. Он сейчас не мог думать. Он сейчас мог только спать.
Карета остановилась, подбежал к дверце, распахнул ее лакей. Мягким шелком раскинулась на ступеньках замка ночь, золотой вышивкой блистали огни фонарей. Арман поклонился принцу, потом вышедшему из тени молчаливому телохранителю, но вылезать из кареты не спешил.
— Вновь скажешь, что у тебя дела...
— Миранис, ты забываешь...
— Что у тебя твой род, твой дозор, твоя жизнь, — Миранис от души ударил дверцей кареты. — Еще как помню.
И добавил про себя: «А что у меня?» И понял вдруг, что завидует собственному придворному и другу. К словам Армана прислушивался даже отец, а к словам Мираниса? Кто?
Отец его так и не позвал. Даже чтобы выругать, хотя принц ждал. Спал плохо. Ворочался, смял в ногах одеяло и все не мог забыться, утихомирить в душе мутную тоску. Он перебирал узелки браслета и вспоминал, как горели страстью серые глаза рожанки, как сменилась эта страсть ужасом при слове «принц» и хотел бы забыть, выбросить из головы эти воспоминания. Он для рожан, как бог. Красивый, разодетый, разукрашенный, безумно далекий бог. Драгоценный сосуд для души двенадцатого, до которого даже дотронуться нельзя...
Миранис не хотел быть богом... Но и быть тем ничтожеством, что отражалось в зеркале, не хотел. Мешки под глазами, растрепанные волосы, помятая, заляпанная какими-то пятнами одежда. Одежду, тело можно вымыть, а что сделать с ядом стыда, что до дна прожигал душу?
«Мой принц!» — в очередной раз пробовал до него мысленно достучаться кто-то из телохранителей, но он лишь грубо обрывал тонкую линию связи.
Он не хотел ни с кем разговаривать. Никого видеть. Слушать чьих-то нотаций. Он не хотел даже тут быть, в этой красивой умной клетке. Он хотел бы все разгромить, разбить вдребезги, но даже этого ему было не дано: умный дух замка подобрал осколки разбитой вазы, смахнул лепестки роз с ковра, и вновь на столе заблагоухал только что сорванный букет, на ярко-алых лепестках застыли капли росы, а рядом манила полная успокаивающего зелья чаша. Миранис вздохнул и лег на кровать, раскинув руки — даже тут ему покоя не дают. Забодали своей заботой. Как будто он ребенок, а ведь дитятко уже давно выросло.
«Мой принц», — мягко потревожил новый зов.
«Я зол на тебя, Этан, — изволил откликнуться Миранис. — Мы начинали пить вместе, а закончил я один.... Ты оставил своего принца одного?»
«Мне очень жаль, мой принц, — раздался в ответ вовсе не сожалеющий, а чуть смеющийся голос. — Но в умении пить мне тебя не догнать. Боюсь, я отрубился уже в третьем кабаке, а когда проснулся.... ты уже ушел бузить дальше».
«Бузить? — переспросил принц. — Какое некрасивое слово. Откуда ты только нахватался?»
Зато правильное. Этан где-то вдалеке хмыкнул, и Миранис не удержался от улыбки. Ну никакого уважения к наследному принцу! А Этан продолжил так же светло и радостно:
«Во время наших побегов еще и не такого нахватаешься. Но, согласись, было здорово».
Здорово. Жаль только, что было.
«Позволишь к тебе прийти?» — умоляюще спросил Этан.
«Тебе да. Другим — нет».