6 часть
Прошло Два месяца. Феликс перерыл все архивы, обошёл все камеры. Ничего. Грузовик растворился во тьме, не оставив цифрового следа. Бабушка будто сквозь землю провалилась.
Он чувствовал себя не просто измождённым. Он чувствовал себя идиотом. Тупицей, которая носит звание прокурора, но не может раскрыть дело о собственной семье. Каждую ночь его терзал один и тот же вопрос: кто он такой, если не способен на это? Зачем он здесь? Даже полиция, кажется, махнула на всё рукой, увязнув в формальностях. А мать... мать смотрела на него взглядом, в котором читалось одно: «Это ты во всём виноват. Ты принёс смерть в этот дом».
Единственным призраком утешения был Джисон. Его тихие, убаюкивающие слова: «Я рядом. Я помогу. Всё наладится». Но они звенели фальшью, как дешёвая монета, и тонули в гулкой пустоте внутри Феликса. Больше всего он ненавидел себя. Своё бессилие. Свою тщетность.
Он ни слова лишнего не мог сказать, ни эмоции наружу. Только работа. Бессонные ночи над пустыми уликами, которые вели в никуда. Вся боль, весь гнев, вся отчаяние копились внутри, сжимаясь в плотный, раскалённый шар где-то под рёбрами. Выдержит ли оболочка? Хватит ли духу выпустить этот пар, или он взорвёт его изнутри?
Далеко за полночь в кабинете, остались только двое. Феликс, сгорбленный над столом, и Хёнджин, наблюдавший за ним из своего угла. Хёнджин видел, как смерть брата не просто ударила по Феликсу, а перепахала всё его существо, вывернув наизнанку. Он старался быть осторожным, но Феликс встречал любые попытки замкнутым, почти ненавидящим взглядом — ненавистью, направленной, казалось, на весь мир, включая самого себя.
И вот, глядя на эту сгорбленную спину, Хёнджин не выдержал. Слово сорвалось с его губ тихо, но чётко:
— Может, хватит?
Феликс медленно поднял голову.
— Я не могу просто сидеть и сложить руки. Я просто… просто… — голос его оборвался, задрожал.
И тогда его слёзы вышли. Сначала просто тихие, предательские слёзы, которые выкатились по щекам против его воли. Потом плечи затряслись. Всё, что он копил два месяца — боль, вина, ярость, беспомощность — хлынуло наружу одним молчаливым, сокрушительным потоком. И он плакал не как прокурор, а как потерянный ребёнок, перед Хёнджином, которого до сих пор старался держать на расстоянии.
Хёнджин встал, обошёл стол и опустился на корточки прямо перед Феликсом. Он взял его холодные, дрожащие руки в свои, сжимая их, пытаясь передать хоть каплю тепла.
— Я всё делаю, всё, что могу… — Феликс захлёбывался словами сквозь слёзы. — И чувствую, что просто топчусь на месте. Не знаю, где бабушка. Не знаю, кто убил Минхо. Кто присылает эти письма… а я не могу их остановить! Я хочу… я просто хочу всё исправить, а не могу!
Хёнджин слушал, и что-то внутри него, что-то каменное и вечное, дало трещину. Вид этих слёз на лице, которое он привык видеть либо холодным, либо яростным, действовал на него сильнее любой угрозы. Он не выдержал. Встал, потянул Феликса за руки, заставив его подняться на ноги, и — резко, сильно — притянул к себе, обняв.
Феликс не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в шею Хёнджина, и тогда он разрешил себе то, чего не позволял никому: расплакаться на полную, тихо, содрогаясь всем телом, найдя в этой неожиданной опоре временное, хрупкое убежище.
— Ты всё делаешь не зря, Феликс, — прошептал Хёнджин, — Слезы не помогут. Слышишь? Не помогут.
Хёнджин оторвал Феликса от своего плеча, но не отпустил далеко. Вместо этого его руки поднялись и взяли Феликса за лицо, большие пальцы провели по мокрым от слёз скулам, заставив того поднять взгляд.
Хёнджин смотрел в эти наполненные болью, детские глаза, в которых отражалось его собственное, внезапно потерявшее уверенность отражение. И он почувствовал. Не жалость. Не триумф. А острое, физическое сжатие где-то в груди, будто кто-то взял его ледяное сердце в кулак и сжал. Ему было больно от этой боли Феликса. Дико, нелогично, опасно больно. Ему захотелось не просто утешить, а защитить. Прижать ещё крепче, спрятать от всего мира, стереть эти слёзы и больше никогда не позволить им появиться.
Хёнджин резко отпустил лицо Феликса и отступил на шаг, как от огня. Его собственное дыхание на миг сбилось.
Феликс, ошеломлённый, вытер слёзы рукавом, опустив голову, чувствуя жгучий стыд.
— Прости, я не хотел замара… — начал он, но Хёнджин уже не слушал.
Не сказав ни слова, Хёнджин развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная перегородка задрожала. Он прошёл по пустому коридору, не видя ничего перед собой, пока не оказался на лестнице. Только там он достал телефон, его пальцы дрожали от бешенства — не на Феликса, а на самого себя.
Он набрал номер Вонен.
— Начинаем. Сейчас же. Всё, что планировали на потом — запускай. Немедленно.
Ему надоело. Надоели эти игры, эти помехи, эти горе-шантажисты и скрытые враги, которые путались под ногами. Надоело это неконтролируемое, идиотское чувство, прорвавшееся наружу. Идеальное, медленное убийство? Роскошь времени исчезла. Он видел, как Феликс сгорает заживо, и если он, Хёнджин, не уложит его в гроб первым, его собственная, только что обнаруженная слабость добьёт их обоих. Пора заканчивать. Быстро, жёстко, без лишних чувств, которые он только что едва не позволил себе проявить.
~~~~~~~~~~~
Хёнджин вернулся в свою комнату. Он сбросил пиджак на спинку кресла, его пальцы машинально потянулись к виску, пытаясь стереть остатки той опасной близости, что он проявил. Нужно было сосредоточиться. Нужно было действовать.
Дверь открылась и вошла Дженни. Дженни — живое воплощение холодной эффективности. Её лицо было как всегда серьёзным. Без единого слова она подошла к гигантскому экрану, провела по нему ладонью, и изображение сменилось. Теперь на нём в несколько рядов были выведены кадры со старых, забытых камер наблюдения — те самые, которые Феликс пересматривал до дыр в тщетных попытках найти хоть намёк на убийцу брата.
Хёнджин, засунув руки в карманы брюк, наблюдал за работой её пальцев, и на его губах появилась усмешка.
— Хорошая работа, Дженни.
— Мне устранить его? Чтобы не мешал окончанию вашего плана.
— Нет, — сказал Хёнджин, — Это только усугубит ситуацию. Феликс снова погрузится в траур, если потеряет ещё кого-то из… своего окружения. Станет ещё более закрытым, недоступным.
Дженни медленно повернула к нему голову. В её глазах, лишённых эмоций, промелькнула искра чистого, аналитического любопытства.
— А разве не этого вы добивались? Чтобы он страдал?
Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она вытащила наружу ту самую противоречивую мысль, которую он сам в себе подавлял.
— Какой в этом смысл теперь? Если он снова закроется, он не подпустит к себе никого. Мне нужен доступ. Полный. А для этого нужно устранить по-тихому тех, кто желает ему смерти и путается под ногами. Банчана. И того ублюдка за рулём грузовика. Он отработал своё, но теперь стал лишним свидетелем и потенциальной проблемой.
— Вонен уже отправила тому, за рулём, «угрозу», — доложила Дженни.
— Отлично.
Но Дженни не двинулась с места. Она стояла, словно ледяная статуя, нарушая его порыв.
— Но, — произнесла она одно-единственное слово, которое заставило Хёнджина замереть.
— Что?
— Боюсь, вы допустили ошибку, — произнесла она.
— У меня не бывает ошибок, Дженни, — голос Хёнджина был строгим. Он сделал шаг в её сторону, и пространство между ними наполнилось напряжением. — Либо ты недостаточно хорошо следила. О какой «ошибке» ты говоришь?
Вместо ответа Дженни снова провела рукой по экрану. Изображение с уличных камер сменилось. Теперь на нём был чёткий, пусть и снятый с большого расстояния, кадр. Ночь. Больница. Чёрный выход. И на нём — он сам. Без маски, в тот момент, когда он садил старушку к себе в машину.
Под видео горела строка сообщения с зашифрованного номера:
«У нас есть это. Если не явишься сегодня в 03:00 на причал №7 в старом рыбном порту — один — это видео получит Ли Феликс. С пометкой «убийца и похититель». Выбирай.»
— Отлично, теперь я знаю, как с ними встретиться.
Голос Дженни, предупреждающий о рушащемся плане, превратился в фоновый шум. Не слушая оклик Дженни, Хёнджин вылетел из квартиры.
«Старый рыбный причал №7. Заброшенный, пропахший тиной, ржавчиной и гнилью. Время — ровно 03:00. Когда Хёнджин вышел из тени склада на освещённую луной бетонную площадку, его уже ждали. Не один-два загонщика, а целая группа — человек восемь-десять. И в центре этого небольшого строя, Джисон и Банчан.»
Джисон был тем самым пауком, который плел паутину параллельно ему. И Банчан, с его агрессией, был всего лишь одной из его лапок. Психопат. Хладнокровный и расчётливый, прикрывающийся маской беззаботного друга.
Хёнджин остановился в десяти метрах от них.
— Хочешь решить всё через драку? Собрал всю свою песочницу?
Джисон хихикнул. Звук был неприятным, нервным, выдавая нездоровое возбуждение.
— Можно и через драку. Веселее будет. Но сначала — поговорим.
— Что ты хочешь, Джисон? — Хёнджин не сводил с него глаз, одновременно сканируя периметр, отмечая позиции каждого человека в его окружении.
— Я хочу… объединиться, — Джисон сделал паузу, разводя руками. — Мы с Банчаном давно уже всё спланировали. И угрозы эти милые… и кое-что посерьёзнее. Ты, я вижу, тоже в теме. Верни нам бабушку Феликса. Я же знаю, что тебе Феликс тоже не безразличен, ты же…
— Феликса не трогайте. — Хёнджин перебил его, — Не лезьте к нему. Больше. Я надеюсь, я понятно объяснил. Я сам всё сделаю. Без ваших детских, убогих соплей.
Джисон не смутился. Напротив, его улыбка стала шире. Он медленно достал из-за спины планшет, включил его. На экране зацикленно крутилось то самое видео — Хёнджин без маски у больницы.
— Видишь? У меня есть ключ. Одно нажатие, — Джисон постучал пальцем по экрану, — И через пятнадцать минут это видео придёт прямиком Феликсу. С подробными пояснениями. Как думаешь, что он сделает с тем, кто похитил его последнюю родню?
— Но ты, кажется, забываешь, Джисон. У меня тоже есть кое-какие записи. Например, с камер очень чётко видно, как определённый человек за рулём грузовика целенаправленно давит Минхо. И лицо этого человека… удивительно похоже на твоё.
Хихиканье Джисона оборвалось. Он прикусил губу так сильно, что на ней выступила капля крови. Его глаза, секунду назад торжествующие, сузились злобой.
— Вот чёрт, — прошипел он. — С козырей начал ход, да?
— Как и ты, Джисон. Мы похожи в этом. Только мои козыри всегда оказываются
— Вот чёрт, — повторил Джисон уже громче, тряхнув головой. — Как же ты меня раздражаешь. Знаешь что? Договориться — это скучно. Парни! Начинаем!
Его люди — крепкие, с тупыми, жестокими лицами наёмных головорезов — синхронно двинулись вперёд, сжимая в руках биты, дубинки, ножи. Они медленно, полукругом, начали окружать Хёнджина, отрезая ему пути к отступлению.
Хёнджин не отступил ни на сантиметр. Он лишь слегка расставил ноги для устойчивости, его руки расслабленно висели вдоль тела, но каждая мышца была готова к взрывному движению. Первый из головорезов, самый нетерпеливый, рыкнул и бросился вперёд с занесённой битой.
~~~~~~~~~~~~
Феликс переступил порог материнского особняка. Вечернее приглашение прозвучало по телефону неожиданными словами: «Приезжай. Нужно помянуть Минхо». Эти слова в её устах были так неестественны, что вызвали не надежду на примирение, а глухую тревогу. Но он приехал. Из последних сил, несмываемой обязанности.
Стол был заставлен изысканными блюдами. Мать сидела во главе, а перед Феликсом стоял бокал с тёмно-рубиновым вином.
Феликс не притронулся ни к еде, ни к вину. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он просто смотрел на неё, ища в её холодных глазах хоть каплю того, что можно было бы назвать горем или раскаянием. Там была лишь пустота.
— Ну же, выпей вино, — её голос прозвучал словно в нём висела не просьба, а приказ. — Хотя-бы.
— Зачем ты меня позвала, мама? — спросил Феликс тихо, уже зная, что ответа, который он хочет услышать, не будет.
Она не ответила. Вместо этого она резко встала, и стул с визгом отъехал назад по паркету. Её шаги были быстрыми. Она подошла к нему, и прежде чем он понял её намерения, её пальцы вцепились в его волосы и резко запрокинула его голову назад. Другой рукой она схватила бокал.
— Я сказала — пей!
Стекло ударилось о его зубы, едкий запах алкоголя ударил в нос. Феликс инстинктивно рванулся, и бокал выскользнул из её руки, разбиваясь о пол.
Мать замерла на месте, глядя на разбитый хрусталь. Её грудь быстро вздымалась. Казалось, что в ней что-то рвётся — последние нити притворства.
— Чёрт! — крик вырвался из неё — Как же я хочу, чтобы ты сдох! Это всё из-за тебя! Всё твоя вина!
Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он взял свою сумку, повернулся к выходу. Ему нужно было бежать. Отсюда. От неё. От этого дома, который никогда не был домом.
И тогда её голос настиг его у самого порога, тихий, ледяной, добивающий:
— Зря только на тебя деньги потратила. Целое состояние. На твоё же устранение. Ты — жалкое отродье. Неудавшийся эксперимент.
Феликс замер. Он очень медленно, с трудом повернулся.
— Что… что ты сказала?
Она стояла, опираясь на стол, и смотрела на него с откровенным, неприкрытым презрением.
Феликс подошёл вплотную, и его рука сильно вцепилась ей в запястье, сжимая.
— Повтори! ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?!
Боль заставила её лицо исказиться.
— Отпусти!
— Я СКАЗАЛ — ГОВОРИ! — он откинул её руку.
— Я заказала на тебя убийство! Понял? Нашла человека, заплатила огромные деньги, чтобы он стёр тебя с лица земли! Говорили — год на подготовку. Год! Слишком долго, я не могла ждать! Я хотела закончить всё сегодня, но ты… ты даже бокал вина выпить не можешь, как нормальный человек! Ты всё портишь, как всегда!
Феликс открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог издать ни звука. Из груди вырвался лишь тихий, сдавленный стон. Слёзы, которые он так старательно сдерживал, подступили к глазам жгучей, предательской волной. Он увидел в её гладах не ненависть даже — а что-то худшее: досаду на неудачное вложение. Как на испорченный товар.
Всё, что он собой представлял — его борьба, его карьера, его попытки быть идеальным, его побег — всё это было попыткой доказать что-то тому, кто изначально заплатил за его смерть. Его существование для неё было досадной ошибкой, которую она пыталась исправить контрактом на убийство.
Феликс отступил на шаг, потом на другой. Он больше не видел её лица, не слышал её голоса. Он видел только пропасть, внезапно разверзшуюся под ногами, и чувствовал невыносимую, абсолютную пустоту, в которую теперь падал. Боль от таких слов была не в сердце — она была в каждой клетке, кричащей от предательства того, кто должен был быть самой основой мира. И от этой боли не было спасения.
— Не расстраивайся так, Феликс. Твоя мать… твоя настоящая мать, тебя в детстве очень любила. Глупо, конечно. Но у неё были такие тёплые глаза… как у тебя.
Феликс стоял, не двигаясь, превратившись в статую изо льда и боли. Его мозг отчаянно пытался отвергнуть смысл этих слов, но они впивались, как ледяные иглы.
— Но мне пришлось, — продолжила она с лёгким вздохом, —Ради Минхо. Моему мальчику так хотелось брата. Он всё просил: «Мама, хочу братика». Как я могла ему отказать? Ты же понимаешь, нельзя отказывать своему ребёнку в такой простой мечте.
Он попытался сделать вдох, но вместо этого из его горла вырвался хриплый, сдавленный звук, смесь рыдания и удушья. Слёзы текли по его лицу ручьями, горячими и бессильными.
— Пожалуйста, прекрати...
--
2357 слов