объятия и трещины
Возвращение в особняк было похоже на шаг в параллельную реальность. Ожидая увидеть на пороге обвиняющие взгляды, запертые двери или, в лучшем случае, холодное отчуждение, Мелисса замерла в дверном проёме.
Картина перед ней была иной. Хаос ещё не был разобран, но над ним уже работали. Элисон с тряпкой в руках стирала копоть со стены. Диего, хмурый, но сосредоточенный, вколачивал что-то в дверной косяк. Клаус, с перевязанной головой, аккуратно подметал осколки стекла. Они услышали её шаги и подняли головы.
Тишина повисла на долю секунды. Мелисса внутренне сжалась, готовясь ко всему. Но не к тому, что произошло.
Элисон отложила тряпку. Ни слова. Ни упрёка. Она просто подошла и обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают того, кто вернулся живым из ада. В этом объятии было всё: благодарность за Ваню, понимание той боли, что светилась в глазах Мелиссы, и просто человеческое тепло, которого так не хватало в этом безумном доме.
Мелисса замерла, а потом её тело обмякло. Она вцепилась в спину Элисон, спрятав лицо в её плече, и её собственные руки сжались так, будто она держалась за последнюю соломинку. Потом к ним присоединился Клаус, обняв обеих своими длинными руками, и его объятие было не пьяным и безумным, а твёрдым и братским.
Диего не стал лезть в общую сцену, но, проходя мимо, тяжело и коротко хлопнул её по плечу. Это был высший знак признания от него. Ваня подошла тихо и прижалась сбоку, её худенькие руки обвили талию Мелиссы.
А потом подошёл Лютер. Он просто накрыл их всех своей громадной тенью и осторожно, чтобы не задавить, приобнял, создав из них всех один большой, тёплый, дышащий комок взаимопомощи и прощения.
Именно в этот момент, внутри этого круга безопасности, Мелиссу накрыла волна. Не просто слёз — а всего: страха, стыда, благодарности и осознания той чудовищной лжи, которую ей теперь предстоит совершить против них.
- Ребят, — её голос предательски дрогнул, пробиваясь сквозь рыдания. Она не отпускала их, говорила прямо в ткань Элисониной блузки. — Простите… простите, что не сказала. Я такая дура… Я не хотела… Я не знала, как…
Слова путались, были бессвязны. Она не могла сказать правду — ни про Комиссию, ни про угрозы. Но в этих полусловах, в этой искренней, идущей из самой глубины души боли, была другая правда. Правда о её замешательстве, о страхе, о том, что она сама запуталась в своей же лжи.
- Тихо, всё хорошо, — проговорила Элисон, гладя её по волосам. — Ты спасла Ваню. Ты была здесь, когда было нужно. Этого достаточно.
- Да ладно тебе, философка, — буркнул Клаус, но в его голосе не было насмешки. — Мы сами все ходим с кучей скелетов в шкафу. Ещё один не сломает пол.
Объятие медленно распалось. Мелисса вытерла лицо тыльной стороной ладони, чувствуя себя одновременно опустошённой и странно… очищенной. Они приняли её. Не её легенду, а её поступок. Её ярость, направленную на защиту их. Для них это было важнее любых прошлых секретов.
Но один вопрос висел в воздухе, неозвученный, но ощутимый, как холодок из-за угла.
- А… Пять? — осторожно спросила Ваня, как будто читая её мысли.
Мелисса потупила взгляд.
- Он… всё видел. Он всё понял
. Она не стала добавлять, что он молчит. Что его молчание — самый громкий крик, который она когда-либо слышала.
Элисон вздохнула, обменявшись взглядом с Диего.
-Дай ему время. Он… он не умеет справляться с предательством. Даже мнимом. Особенно от людей, которым начал… доверять
Это слово — «доверять» — повисло в воздухе, колючее и точное.
-Он наверху, — тихо сказал Лютер. — В своей комнате. С тех пор как… ты ушла
Мелисса кивнула. Она не пойдёт к нему. Не сейчас. И, возможно, никогда. Как можно просить прощения, зная, что за твоей спиной уже стоит новое, куда более страшное предательство? Тот холодный кусок пластика — флешка — жёг её карман.
Она осталась помогать им убираться. Мыла пол, выносила мусор, молча слушая их перебранки и редкие шутки. Она была среди них. Почти как своя. Но теперь в этой близости жила трещина. Не та, что между ней и ими, а та, что росла внутри неё самой. Между девушкой, которую они обняли, и агентом, который должен был их обокрасть.
А наверху, за закрытой дверью, сидел человек, чьё молчание было для неё и приговором, и единственной отсрочкой от того момента, когда ей придётся этот приговор исполнить.
Так как приближался такой праздник как рождество, то все разъехались по делам, кто за ёлкой, кто за продуктами. Элисон не взяла мелиссу с собой, т.к Мелисса хотела наконец поговорить с пятым.
Тишина в комнате Пятого была абсолютной, пока её не разорвал резкий, сдавленный звук — взф-х. Словно воздух порвался. И он появился. Не вошёл, а материализовался у письменного стола, едва успев опереться на него руками. Голова была низко опущена, плечи напряжены. Он выглядел измотанным до предела.
Мелисса, сидевшая всё это время на его кровати, тихо встала. Её сердце колотилось где-то в горле, но шаги были уверенными. Она подошла и осторожно положила руку ему на плечо. Мускулы под футболкой были каменными.
- Пять, — сказала она тихо, но чётко. — Нам нужно поговорить.
Он вздрогнул от прикосновения, как от удара током, и резко выпрямился, сбрасывая её руку. Когда он обернулся, в его глазах не было привычного сарказма или холодного анализа. Там бушевало что-то дикое, тёмное и ранимое — чистая, нефильтрованная ярость, смешанная с болью.
- Не о чем, — выдохнул он, и голос его был хриплым, надтреснутым. — Разговор окончен. Ты всё сказала своими действиями. Вернее, своим катаной
- Ты даже слушать не хочешь! — голос Мелиссы дрогнул, но она не отступила.
- Слушать что? — он засмеялся коротко, беззвучно, и это звучало страшнее любого крика. — Оправдания? Красивую историю, как ты, случайно такая умная и начитанная, случайно вышла на меня, случайно заинтересовалась, случайно втерлась в доверие… А потом, о чудо, оказалось, что ты профессионал из той самой организации, которая охотилась на меня всю жизнь! Какое совпадение, да?
Он говорил быстро, срываясь, без привычных сложных конструкций. Это был поток накопленной горечи.
«Ты знала. С самого начала знала, кто я. Играла в свою игру. А я… я повёлся. Я, блять, считал тебя…» Он не договорил, сжав кулаки так, что костяшки побелели.
- Считал меня чем? Другом? Равным? — Мелисса сама не узнавала свой голос — низкий, напряжённый. Её тоже начало затягивать в эту воронку ярости. — А сам ты что делал, а? Врал мне каждый день! Своими «семейными обстоятельствами», своими «теориями» вместо правды! Ты думал, я не вижу? Не чувствую, как ты отгораживаешься?
- Это не твоё дело! Это моя жизнь, проклятая, сломанная жизнь, в которую ты влезла со своим… своим ножом и своими заданиями!
- Я ВЛЕЗАЛА, ЧТОБЫ ТЕБЯ СПАСТИ! — крикнула она в ответ, и это была правда, вырвавшаяся наружу.
Он фыркнул, полный презрения.
- О, да, конечно. Спасти. Классика. Сначала заманить, потом «спасти». Отлично сработано.
Это было последней каплей. Рациональность, страх, осторожность — всё испарилось. Мелисса резким, сильным движением толкнула его в грудь. Он, не ожидая такой физической атаки, отлетел к стене, ударившись спиной. В следующее мгновение она была перед ним, прижав его к стене, уперев ладони ему в грудь. Их лица были в сантиметрах друг от друга.
Он попытался вырваться, но она держала с силой, которую он в ней не предполагал. Их взгляды сошлись вплотную. Его — полный ярости и ненависти. Её — твёрдый, как сталь, и бесконечно уставший.
- Если бы я была тем, за кого ты меня принимаешь, — прошипела она, впиваясь в него взглядом, — если бы это была операция по внедрению, если бы я с самого начала хотела тебя достать… ты был бы мёртв. В первую же нашу встречу в кафе. Или во вторую. Или когда угодно. Ты думаешь, они стали бы ждать? Тратить столько времени?
Он замер, его дыхание было тяжёлым и горячим.
- Я работала на Комиссию ДО тебя, — продолжала она, не ослабляя хватки, выкладывая правду кусками. — Я ушла от них ещё до того, как ты устроил свою резню в руководстве. Я хотела забыть. Жить нормально. Учиться. А потом… потом они нашли меня. В начале декабря. Когда ты уже начал… когда мы уже начали общаться. Они пришли и поставили ультиматум. И да, — её голос сорвался, — я скрывала. Потому что знала, что ты именно так и отреагируешь. Как сейчас. Увидишь в этом только ложь и заговор.
Она отступила на шаг, отпустив его. Внезапно ушла вся сила. Она стояла перед ним, чувствуя, как дрожат руки.
- Я не искала тебя, чтобы навредить. Я искала… человека. А нашла того, кого боялась больше всего на свете. И того, кого…
Она не закончила. Не могла.
Он всё ещё стоял, прижавшись к стене, глядя на неё. Ярость в его глазах не угасла, но в ней появились трещины. Трещины сомнения. Он видел её ярость, её боль. И это не вязалось с образом хладнокровной агентки.
- Что они хотели? — спросил он наконец, и его голос звучал приглушённо, но уже не как обвинение, а как вопрос.
- Сначала — просто следить. Потом… потом они попытались убить вас всех, чтобы проверить меня. А теперь…» Она замолчала, её взгляд упал на карман, где лежала флешка. Сказать ему сейчас? Обречь его на тот же мучительный выбор, что и её? Или взвалить всё на себя, до конца?
- Теперь что? — его голос стал резче.
Она вздохнула. Не драматично, а тихо, сдавленно, как будто выпуская последний глоток воздуха из лёгких. Потом её рука полезла в карман джинсов. Не дрожа, а с какой-то обречённой точностью. Она вынула маленький, холодный кусочек пластика и металла — флешку.
Не глядя на него, она наклонилась и положила её на пол у его ног. Звук был крошечным, но в тишине комнаты он прозвучал громче выстрела.
-Теперь они хотят это — сказала она, выпрямляясь. Голос её был плоским, безжизненным, как будто она зачитывала доклад.
- Все архивы твоего отца. Все его исследования. Всё, что он узнал о природе ваших способностей и скрыл даже от Комиссии. Всё, что находится в этом доме
Она наконец встретилась с его взглядом. В его глазах промелькнуло что-то вроде шока, а затем — леденящего понимания, куда страшнее простой ярости. Он понял масштаб. Это был не просто шпионаж. Это было разграбление. Уничтожение последнего наследия, последних тайн их семьи.
- Неделя, — продолжила она, не отводя глаз. — У меня есть неделя, чтобы скопировать всё сюда. И передать им. Иначе…
- Иначе что? — он прошипел, но это уже был не крик. Это был голос человека, оценивающего угрозу уровня апокалипсиса.
- Иначе они пришлют сюда не двоих. Они сотрут этот особняк с лица земли. Со всеми, кто внутри. Со мной в том числе, разумеется. Я для них теперь расходный материал с повышенным риском. Как и вы все.
Она сделала паузу, дав ему впитать.
- Они знают, что я связана с тобой. Используют это. Чтобы заставить меня сделать эту работу. А если я откажусь или попытаюсь предупредить вас… они пришлют тебе моё досье. Всё. С фотографиями, отчётами, списком «объектов». Ты увидишь, кем я была. И… и решишь, что всё это время я просто играла роль. Что нет во мне ничего настоящего.
Она говорила это без дрожи, но каждое слово стоило ей невероятных усилий. Она выворачивала перед ним свою душу, показывая самое грязное и самое уязвимое.
- Так что вот, — она махнула рукой в сторону флешки. — Теперь ты знаешь. У тебя есть выбор. Можешь вышвырнуть меня отсюда прямо сейчас. Можешь сдать свою флешку Диего, чтобы он воткнул её мне в горло. Можешь просто… продолжать не замечать. А я…
её голос наконец дрогнул
- …а я попытаюсь придумать, как всё это обойти. Как их обмануть. Не для того, чтобы ты простил. Просто… потому что иначе я не могу.
Она закончила и стояла, ожидая. Ожидая его гнева, его презрения, его холодного, логичного решения избавиться от угрозы. Флешка лежала между ними, как маленькая, чёрная мина, готовая взорвать всё, что между ними оставалось.
Пять смотрел то на неё, то на флешку у своих ног. Его лицо было каменной маской. Но за этой маской шла адская работа. Он анализировал угрозу, просчитывал варианты, оценивал её слова на предмет ловушки. И где-то в глубине этих расчётов, сквозь цифры и вероятности, пробивалось что-то ещё — осознание её отчаяния. Осознание того, что она, поставив эту флешку между ними, совершила акт невероятного, самоубийственного доверия. Или отчаяния.
Он медленно наклонился. Не сводя с неё глаз, словно ожидая удара в спину, поднял флешку. Повертел её в пальцах. Потом зажал в кулаке.
- Неделя, — повторил он её же слова, и в его голосе не было ничего, кроме ледяной, сконцентрированной решимости. — Хорошо. Значит, у нас есть неделя, чтобы придумать, как их накрыть. Вместе
Он не сказал «я прощаю». Не сказал «я верю тебе». Он сказал «вместе». И для него, для Пятого Харгривза, это значило гораздо больше. Это значило принятие её как союзника в предстоящей войне. Принятие со всеми её тёмными прошлым и грязными руками. Это был не конец войны между ними. Это было начало новой — против общего врага. И в этой новой войне они стояли на одной стороне баррикады.