XXV
.. Сигареты кончались. Деньги у Шуджи кончились давно, а у Мурокавы их и вовсе не водилось. Ну, в крайнем случае, последние месяца три.
Так что, в конце концов, оставались им только резкие слова и ядовитые шутки.
И ещё иллюзия свободы — можешь идти куда угодно, делать что угодно .. Полное дерьмо. Только с запахом свободы.
Но даже у последней сигареты Ханмы запах был приятнее. Даже если дым лез глаза — хотя, он и не пытался отвернуться. Ни разу.
.. Шуджи докурил почти до фильтра, сделав дугу рукой вниз, а Сатоши только подставил запястье.
Окурок оставил багряно-бурый след на бледно-сероватой коже, затухая. Запахло палённым. И сделалось как-то привычно спокойно.
— Это была последняя. — Ханма выдохнул, почти с сожалением разжимая пальцы. Окурок полетел вниз, на асфальт.
После, поковырявшись в кармане, достал многострадальную сморщенную пачку, теперь, кажется, в надежде что она окажется не пустой. Встряхнул. Надежды с грязным хрустом обрушились тут же.
Шуджи, скривившись, повернул пачку изнанкой.
Сатоши, не глядя, произнёс.
— "Курение убивает".
— Ха.. и чё ж мы дышим тогда? — Ханма с насмешкой скомкал пачку пальцами.
— А с чего ты взял, что дышим? — Сатоши ответил почти с лёгкостью, тут, против всякой логики, уместной.
Ханма зашёлся смехом, больше походившим на хрипы.
.. Но ведь и правда так — дым сигарет давно перекрыл кислород и жизнь наступила на горло. Но им всё было мало.
И они продолжали дышать дымом, жить так, будто если мир обрушится, они будут неуязвимы.
.. Вечер медленно перетекал в ночь, стелившуюся тьмой по улицам Токио. Стелилась ночь — низко, вязко, словно забирая остатки чего-то. Людей становилось всё меньше и меньше, а где-то их и вовсе уже не было. Дышалось всё вольнее — но на грудь словно давил, спрессовывая холодный ночной воздух внутри.
.. Ханма затянулся воображаемой сигаретой и выдохнул невидимый дым.
— Вкуса никакого. — Разочарованно, почти по-ребячески, тряхнул рукою, будто струшивая пепел. — .. Хотя, сука, ожидаемо до чёрта.
— Ты просто трезв. — Мурокава повёл плечом, сделав едва полуоборот головы.
— Звучит, блять, как хворь какая-то, — Шуджи усмехнулся криво.
— Знал бы ты, скольких эта хворь положила, — Сатоши усмехнулся, чуть тряхнув головой и смахнув случайно лиловую прядь на глаза. А ведь она так хорошо лежала.
Ханма сделал вид, словно давится сигаретным дымом от смеха. Воображаемый окурок полетел на землю.
— Исправим. — Сказал, сунув руки в карманы.
.. А ночь, казалось, решила подыграть им в сей раз.
... Какой бы год не стоял, в Токио всегда будут фонтаны, поздней осенью уже не журчащие струями воды, а у людей, живших в любое время была необъяснимая причуда — верить, что пара брошенных в воду монет может принести им удачу.
А вот Ханма и Мурокава не верили.
И не давали жить чужой вере, забирая её без всякой совести.
А потому ничто не мешало им ковыряться в ледяной воде. Монеты, скользкие, облипшие грязью, мрачно блестели в почти чёрной воде. В до чёрта холодной воде, лезть в которую было чем- то сродни безумия.
И безумие это не могло не прийти в светлейшую голову Шуджи, конечно. Именно по его инициативе Сатоши теперь, полностью промочив рукава рубашки — и без того, кажется, пережившей апокалипсис — почти было окунался в эту застоявшуюся муть.
И, хотя начинали колупаться они в четыре руки, Ханма, начав чувствовать, как в ледяной воде начало отнимать пальцы, перестал. А Сатоши — хоть бы хны и будто вода была вовсе и не ледяная. Или будто давно перестал ощущать этот холод.
Что, впрочем,уже не имело существенного значения.
Монеты, мокрые, так и норовили выскочить из пальцев, противсь пересчёту. Однако, Мурокава всё равно насчитал их почти на пятьсот йен. Им должно было хватить. Ну, на самое дешёвое. Может, останется и на дерьмовые сигареты.
.. Круглосуточный магазин сиял окнами в ночи, как маяк.
Только этот маяк указывал им сомнительный путь. Хотя, справедливости ради, об этом они не слишком думали в ту ночь.
И тем паче не думали думать об этом, не фигурально шатаясь на ветру, когда жестяные банки опустели.
..И они совсем не думали, когда стояли на краю парапета крыши, за которым зияла пустая ночная мгла. Точнее, стоял Сатоши, покачиваясь с пяток на носки и обратно — словно заигрывая с пропастью и смой жизнью — и ещё в стороны, но это уже хотелось связать с дурманом алкоголя, которым тхнуло вполне отчётливо от обоих.
Ночь была в горько-сладком тумане и Ханма жадно глотнул последние капли, стёкшие по жестяным стенкам. В ушах давно стоял гул и он не исчезал, делая в голове не так тихо.
... Однако, не спасало.
От самих себя.
Мурокава качнулся на пятках, стоя спиной к пустоте, и раскинул руки в стороны.
Шуджи усмехнулся. Блеск пьяных глаз скрылся в ночи.
— .. На ангела похож. На мёртвого ангела, мать твою..
Произнёс, слишком громко, однако не слишком внятно, глотая букв и звуки. Произнёс так, будто ловил мысль или вернулся к старому разговору.
Хотя, может, это был один из разговоров в его собственной голове.
... Какие боги, такие и ангелы ...
***
.. В Йокогаме ветер не утихал несколько последних дней и пронизывал до костей. От него было не укрыться, сколько не пытайся.
Впрочем, Курокава Изана не особо и пытался, сказать уж по правде.
Он только руки сунул поглубже в карманы и старался не останавливаться, меряя шагами дворик заброшенной фабрики.
Кисаки застегнул куртку до самого горла и завязал шарф поплотнее. Однако, это не делало его менее холодным. Он и так словно пытался слиться с погодой в своей холодности.
— .. Братья Хайтани "дозрели" уже? — Тетта прищурился против ветра, негромко спрашивая с изрядной долей яда.
— Ну, вроде того. — Курокава чуть склонил голову набок. — Но скажу прямо — понятия не имею, что тебе это даст, Кисаки. И ровным счётом не понимаю, с чего бы тебе самому не узнать у них. В одном городе ведь живёте.
Тетта хмыкнул, щурясь больше.
— Пытаешься искать смыслы, Курокава Изана. Похвально. Только копать лучше аккуратно.
— С чего бы? — бросил Курокава, мотнув головой, чтоб смахнуть набок платиновую прядь.
— С того. — Очки Кисаки словили какой-то отблеск, невесть откуда взявшийся во тьме, — ты не первый ты и не последний подорвёшься на этом.
— Ха.. А кто там был до меня? — Изана с ледяной насмешкой выгнул бровь.
Тетта и выражения лица не утрудился изменить, и даже не моргнул.
— Много кто. Но не всё ли равно, кто конкретно?
..Однако, Тетта не договаривал. И Изана, пусть даже больше доверяя чутью, догадывался об этом.
А не договаривал Кисаки вполне достаточно. Достаточно, чтобы Курокава начал спрашивать. И более, чем достаточно, чтоб догадаться наконец закрыть рот.
Хотя, впрочем, эта информация никак не могла быть полезна Изане.
Вот скажите — узнав даже полное имя и биографию этого человека, что станется делать с Курокавы? Бежать, не чувствуя под собой нос, спасать этого бедолагу?
Звучит, как анекдот. При том, совершенно дурацкий.
..Нет, конечно.
Разумеется, Курокава Изана не настолько любит людей. Если вообще любит.
А если таки где-то глубоко в нём это мерзопакостное чувство так и осталось сидеть — Кисаки просто в очередной раз разочаруется в "сильнейших".
Кисаки Тетта не верил в героев.
А Курокава Изана был королём. Но не героем.
Хотя, по правде, и в королей у Тетты было веры едва ли больше. Их пока всё устраивало.
Или они делали вид перед друг другом, наверняка зная, что другой лжёт.