XXIV
Арка — Предел Воли
Япония, Токио. 1 Ноября 2005 года.
Мурокава Сатоши стоял перед зеркалом в распахнутой рубашке, висевшей на нём, словно мешок. Висела, потому что под нею почти ничего и не было. Под одеждой почти не было того, что принято называть женским телом.
Грудь спёрло под бинтами, плотно стягивавшими её, дышать было трудно заметно. Кожа на ключицах стала почти прозрачной и рёбра выпирали острыми углами. Кости ломило и синяки казались слишком тёмными на мраморно-белой коже.
В последний раз так было полтора года назад, когда Этсуку впихнули в последний приют.
Хреново.
Пальцы сжимают край манжета, под подушечками застаревшие тёмно-бурые пятна. Пятна уже не отмоются, наверное.
...Хрустнула дверь, раздвигаясь.
Опираясь на её каркас локтём, в проходе, в полутьме, стоял он. Шуджи.
Фривольно так, с сигаретой в зубах и зажигалкой, горевшей неровным пламенем. И сигарета только-только задымила.
— .. Да твоё отражение, блять, живее, чем ты, — Ханма усмехнулся язвительно, затягиваясь. — Впрочем, в этом что-то есть. Мне даже нравится.
Мурокава медленно повёл плечом, будто намеренно демонстрируя выпирающую ключицу. Кость отчётливо щёлкнула, вставая обратно на место.
— Нравится? — Произнёс вслед за ним тихо, хрипло. И совсем малость словно рассеяно. — ..Не понимаю, что за херь ты несёшь.
Ханма выдохнул дым, чуть не поперхнувшись им.
— Херь? Ха. Видишь ли, сложно не заметить, как кого-то поднимают на вытянутой руке так, будто этот кто-то не весит ровно ничего. Так что, Казутора тогда заставил меня задуматься.
Сатоши закатил глаза и язвительно приподнял бровь, поймав взглядом отражение Шуджи.
— И что, твой интерес удовлетворён? — Бросил резко, чуть едко.
Ханма посмотрел на него так, будто Сатоши только что выдал крайне смешной анекдот.Хотя, по правде, смешного уж совсем мало было.
Он чуть повёл подбородком, выдыхая дым и утопая на мгновение в его завесе и с минуту будто взвешивал, стоит ли продолжать эту беседу, отдававшую лёгким сюром.
— Удовлетворён? — Повторил с насмешкой, прищуриваясь. — Не знаю. Любопытство.. редко удаётся удовлетворить полностью. Но знаешь, что интересно?
Мурокава не ответил. Но и ничего не возразил.
— То, как из слабых сложно, сук, дух выбить. Слабаки живут дольше — хуй его знает, почему. — Шуджи продолжил легко, почти издеваясь, казалось.
Сатоши хмыкнул.
— Вопрос не по адресу. Во мне этого блядского духа не осталось, так что без понятия абсолютно.
Ханма медленно сделал пару шагов, оказавшись теперь почти за его плечом. Сигарета мерцала красновато в полутьме комнаты.
Мурокава моргнул, на мгновение ощутив, будто к горлу подкрадывается осиплый смех и раздражение. Потом только фыркнул, скосив глаза и, едва повернувшись, потянулся рукой куда-то наверх, через плечо.
За сигаретой.
Ханма даже не шелохнулся, осклабившись только издевательски.
Склонил так голову, глядя с привычным ленивым интересом, за которым угадывалась хищная внимательность. Сигарета качнулась в пальцах, но — словно в насмешку — осталась вне досягаемости.
— Курить хочешь? — куда-то сверху Ханма произнёс ласково-снисходительно и чуть тягуче. Дым сизоватой завесой струился всего в дюймах от Сатоши, но не достигал всё же.
Мурокава фыркнул.
— ..Да пошёл ты..— Выдохнул, попытавшись резко схватить Шуджи за запястье ил хоть просто выбить из пальцев сигарету. Но движение вышло слабым, слишком медленным.
А Ханма не удосужился даже руку отдёрнуть, просто позволил пальцам Сатоши скользнуть в воздухе, в миллиметре, однако мимо.
— Слабак, — протянул он легко, с издёвкой, но какой-то странной, полу-насмешливой пожалуй, мягкостью, какой в голосе Шуджи Мурокава ещё не знал. И звучало это, пожалуй, даже несколько устрашающе.
Но не для Мурокавы.
Потому что он успел забыть, что такое страх. Не знал, что это за чувство — и более не испытывал его. И оно, может, к лучшему.
Ханма медленно поднёс сигарету к его лицу. Но — лишь чтобы струсить пепел прямо перед носом у Сатоши.
— Знаешь ли..— Шуджи нарочито растягивал все звуки, — в такие моменты невероятно бесишь. И это, блядь, еще и самое интересное.
Любой уважающий себя хулиган бы полез в драку, назови его слабаком. Только Сатоши не полез.
И даже не разозлился. И это вызывало интерес, определённо.
И Шуджи всё никак не мог к этому привыкнуть.
Ханма прищурился, чуть качнув сигаретой в пальцах, и будто лениво. но совершенно намеренно, выпустил дым прямо в лицо Мурокаве.
А тот даже не шелохнулся. Не дёрнулся. Не возмутился. И не моргнул. Абсолютно ничего.
— ..Ты вообще понимаешь, насколько это всё ненормально? — Ханма произнёс вдруг без насмешки, тоном, в котором слышалось раздражение наполовину с неким восхищением.
Сатоши выдохнул. Медленно.
Даже слишком.
— ..Ненормально? Может быть. Но разве осталось хоть что-то нормальное?
Хама на мгновение замер.
А потом усмехнулся хищно.
— Вот это, блядь, и главное. И в этом что-то есть.
А потом, совершенно неожиданно, Шуджи буквально впихнул ему в пальцы сигарету. И Мурокава затянулся, ничего не сказав. Будто так и должно было быть.
Только едва сощурился.
— У тебя сценарий закончился?
Дым объял его туманной дымкой. И в этом было что-то.. уютное, что-ли?
В крайнем случае, Мурокаве Сатоши это было вполне по душе.
Ханма хохотнул.
— Ну, вроде того.
Дым всё клубился, Мурокава вдыхал его, как воздух. Всё глубже и всё надольше, будто не желая отпускать обратно.
— Я тоже забыл свои реплики.
Ханма усмехнулся.
— Ну.. да прибудет с нами сила Импровизации.
Сатоши хмыкнул, снова вдыхая дым сигареты.
— "С нами", значит?
— Именно.
— И чего ты требуешь? И что получу я?
Ханма, усмехнувшись криво, склонился так, что глаза оказались на одном уровне.
— Чего я требую от тебя? — Произнёс с уже вернувшейся насмешкой. — Полной и абсолютной лояльности.
Сатоши едва заметно сжал сигарету в пальцах сильнее, вглядевшись в лицо Шуджи. Словно искал в нём ответ на какой-то свой вопрос, так и не заданный вслух.
— Ха.. А получу я что?
Ханма сощурился и бросил всего одно, словно бы легко
— Свобода. Ну, относительная.
Сатоши усмехнулся криво, набок, словно услышал совсем уж нелепую шутку.
— Свободу? Да ну.
Ханма лениво склонил голову в сторону, доставая при том новую сигарету и щёлкая колёсиком зажигалки. Он множил дым — и в комнате становилось всё трудней дышать.
— Именно свободу я и предлагаю. Такую, знаешь, когда ты волен идти куда угодно.
— На ловушку похоже.— Сатоши отозвался холодно, не дослушав.— Как клетка. Только вроде двери есть.
— Она и есть, — Голос Шуджи с едкой насмешкой раздался в ответ. — Но ключ от неё у меня. И я могу его отдать. Для шоу — понимаешь?
Мурокава медленно вдохнул дым.
Конечно, он понимал. Слушком ясно, чтобы не оценить всю прелесть предложенного Ханмой плана. И он достаточно понимал, о каком шоу идёт речь.
И умел играть, к тому же.
— ..Для шоу, значит, — произнёс почти невнятно самому себе, щёлкнув пальцем по сигарете, струшивая пепел. — Что ж, пусть будет.
Мурокава опустил взгляд на пепел, серо-белой кучкой осыпавшийся н пол перед ним. После только повторил.
— Пусть будет.
..Так начинался следующий акт пьесы с ними в главных ролях и новая игра, затеянная ими. Только игра начиналась чуть раньше пьесы — стоило лишь Мурокаве произнести вслух его фразу. А пьеса началась, когда под окном вдруг пронёсся, рыча, мотоцикл без глушителя.
Будто это и был звонок к следующему акту.
Они вышли в вечерний сумрак, захлёбываясь в дыму собственных же сигарет, словно упёрто предпочитая его свежему воздуху. Мурокава всё застёгивал последнюю пуговицу на рубашке — но потом просто бросил эту затею, лишённую всякого смысла. Ни одна застёгнутая верно пуговица сейчас не могла заставить людей не шептаться, проходя мимо, бросая косые взгляды и тыкая пальцами исподтишка.
Мурокава, несомненно, был красавец — штаны, в которых он утонул; рубашка, намедни бывшая, что абсолютно точно, белой, пропиталась багровым и коричневым, сверху ещё щедро припорошившись пылью и пеплом сверху; спутанные волосы, давно не стриженные, и лицо, кем-то превращённое в подобие разукраски.
И всё это конечно, было замечено.
Только японцы и японки, к сожалению иль счастью, никогда не полезут в то, что их не касается. Даже если вы будете очень попросить о помощи — совсем не обязательно, что вам ответят. Скорее отмахнутся, оттолкнут и пройдут мимо, счёв умалишённым.
Впрочем, он и не собирался кидаться на окружающих.
Лишь мальчишки, ещё не кончившие и третьего класса начальной школы, откровенно тыкали пальцами в его стороны, думая, что делают это совсем незаметно.
Старшая сестра подняла на руки пухленького карапуза-брата и цыкнув закрыла малышу глаза ладошкой.
Парень приобнял свою прелестную возлюбленную за плечи, показывая ей что-то в противоположном конце улицы.
Молодая мать потянула своего ребёнка сквозь толпу, уводя поскорее.
Мужчина в строгом офисном костюме, проходя мимо, повёл носом от запаха сигарет с неодобрением.
Старик, морщинистый и сгорбленный кривой загогулиной, пробубнил себе под нос оскорбительное слово о "распущенной в край молодёжи", плюнув чуть мимо Сатоши.
Сильный менталитет у японцев.
И только Ханма спокойно докуривал свою чёртову сигарету, словно и вовсе не замечая косых взглядов.Плевать он на них хотел. Или, полагал Сатоши, уже привык.
Всё-таки, парни-хулиганы никогда не вписывались в такое приторно-правильное японское общество. Хотя нет. Был один хулиган, который вписался.
Кисаки Тетта. Этот отпетый ублюдок с прекрасными манерами отлично вписался. Настолько, что становилось тошно от одного упоминания имени.
А Мурокава просто стоял и смотрел на проходящих мимо тем же взглядом, что и они на него. Таким же отстранёно-холодным и скрыто осуждающим — но не более того. Более себе японцы и не позволяли обычно.
А Сатоши определённо был японцем до восьмого колена и прекрасно знал, как следует смотреть в обществе.
..И они шли так, вдыхая дым сигарет, выхлопы машин, пыль, запахи из булочной и слабый аромат дождя, пропитавшего асфальт. Сатоши, затягиваясь сигаретой, ловил все осуждающие взгляды, слышал каждый слабый шепоток, кожей ощущал осуждение — и готов был теперь смеяться над людьми. Над лицемерием людей.
Они ведь держали лицо, как холодную маску, — но в глазах заметно было осуждение того, кто посмел нарушить идиллию общества неверно застёгнутой рубакой, волосами, залипшими кровью, запахом дерьмовых сигарет и просто своим существованием.
Это было откровенно смешно.
И он смеялся — но только глазами и усмешкой.
Так начинался период, что останется в памяти навсегда.
На то было две причины. Из-за первой он будет почти благодарен. Из-за второй — будет слать мысленно страшнейшие проклятия из тех, что знал он сам.