XX
Она тогда уже снова прозрела. Только глаза так и остались мутноватые. Как если бы она вечно была под действием веществ. Только она не была и ясно мыслила.
И голова перестала болеть. Почти.
Баджи Кейске по своей воле и желанию покинул Токийскую Свастику. Новость была громче некуда. И она не могла не дойти до Этсуки как минимум по двум причинам. Кисаки Тетта был её первой причиной, а Ханма Шуджи — второй.
Её первая причина ходила по кухне вперёд и назад или зависала в одну точку часами. Тетта думал. Она не подходила близко — только замирала в дверях, самое большее. И слушала. Слушала, когда он говорил с Шуджи. Слушала о Вальхалле. Когда размышлял вслух и планировал что-то. Слушала, как слишком часто упоминал Казутору, Кейске и Манджиро. Слушала даже ночью, заместо сна. Слушала.
И запоминала. И знала больше, чем было ей положено.
Не спрашивала. Только слушала. Только запоминала.
И иногда ногтями царапала по предплечью отдельные слова и фразы. Чтобы точно запомнить. Зачем было запоминать — не знала сама.
Один раз записала всё иглой. Больно не было — она ничего и не почувствовала. Или почувствовала. Но не поняла, что это была боль. Только на коже остались красные линии и после этого Шуджи не отворачивался ни на минуту. И бил по рукам. И царапал кожу всё той же иглой, и втыкал её в руку, как в игольницу.
А она ощущала, как игла вонзается в плоть — но не чувствовала ничего. Боли всё ещё не было.
Иногда Ханма втыкал иглу и оставлял так. Иногда на час. Иногда на два. Иногда на день или на ночь. Может, ждал, когда она захнычет, как сопливая девчонка. Однако, так и не дожидался, очевидно. И подходил, резко, на ходу, выдёргивал иглу, зажимая в ладони. Иногда он так, мимоходом, оставлял ей ещё одну царапину. И смеялся.
Кисаки почему-то в такие моменты поправлял очки и отворачивался, бормоча, что ничего смешного нет. Порой по взгляду понимала — считает смех Шуджи мерзким. Но сама она так не думала. Может, ей даже нравился такой его смех, когда игла оставляла очередную багряную линию на её руке. Ну, совсем чуть-чуть нравился.
Точнее, безумие его смеха, весёлое и малость театральное, тепрь казалось ближе всего иного. Как будто это самое безумие отзывалось и в ней. Хотя, может, и не будто.
В ней оно тоже было — и говорило её устами, когда она без запинок повторяла за Кисаки то, что он говорил Шуджи в кухне. Только, правда, частенько приукрашивала услышанное, украшая подробностями, как мишурой.
Словно и правда знала, в какой момент Ханемия Казутора должен убить Баджи Кейске и точно была уверенна, скольких ударов хватит Манджиро, чтобы наверняка выбить дух из Казуторы.
Кисаки всё ещё молчал. И только губы поджимал иногда. Будто такие слова могли сорвать какой-то его план.
А Ханма в те моменты смеялся. Дико, безумно — но как будто с невысказанным признанием какой-то её черты. Словно было в этом что-то ненормальное. Но она то знала — всё было абсолютно в пределах нормы.
По крайней мере, в предеах норм, установившейся в этих стенах.
И не знала, почему, чем больше она говорила ясные всем на белом свете вещи, её Тетта-ото смотрел на неё всё чаще и всё дольше. Как если бы она говорила очень правильные вещи, которые, тем не менее, вслух говорить всё же не стоило.
А иногда видела, как он смотрит на неё слишком долго и совсем не моргает. Или, наоборот, слишком часто моргает. И, наверное, считает что-то.
Вероятно, считал, через сколько ходов она станет ему неудобна настолько, что терпеть её уже не будет смысла.
Иногда думала, что он всё посчитал заранее и теперь только сверяется с расчётами и ждёт. Кисаки вообще был про выжидание, она это прекрасно поняла. Знала, то он планирует очень далеко вперёд — а потом, сколько знала, все его планы работали.
Он не был.
Не кричал.
Не лез в драки, как другие хулиганы.
Он только молча планировал, когда лампочка должна зажечься и когда погаснет.
И она почему-то ловила себя на ощущении, что в его глазах стала чем-то вроде полу-вражеской пешки, подошедшей слишком близко к задней линии и грозила стать слоном. Или, может, даже ферзём.
А такие пешки на доске неудобны. Их обычно стараются убрать до превращения.
Но то странное нечто, вросшее в само её существо, подсказывало, что он не уберет. Или, в крайнем случае, не успеет.
А ещё за такими пешками часто интересно наблюдать. И за ней тоже наблюдали с интересом. Ханма тоже часто смотрел на неё как-о не так. Как будто без насмешки. И слишком задумчиво как для него.
А потом она однажды сказала, что Ханемия Казутора похож на имплозию. И сама тогда ещё не знала, что использовала тоже сравнение, что и Тетта когда-то раньше.
Кисаки тогда слегка поднял бровь, спросив-утвердив
— Ты же вроде так и не поняла физику, разве нет? — Вопросительной интонации в вопросе почти не было вовсе.
Она только пожала плечами. Будто сама не знала точно.
А Ханма выпустил очередной клуб дыма и рассмеялся с лёгкой безуминкой.
А ещё чуть позже отвёл её в комнату.
Там и произошло то, чего она совсем никак не могла ожидать.
Он закрыл за собой дверь, щёлкнув замком. А потом щёлкнуло ещё что-то.
Она сразу не поняла.
Только увидела, как кольцо на запястье ослабло и упало. Рука стала вдруг лёгкой. Слишком лёгкой. Чересчур.
Она повела пальцами по воздуху, сжала кулак и после разжала. Словно заново училась пользоваться рукой. Но руку она почти не чувствовала, когда пропала тяжесть с запястья.
На запястье остался толстый светлый след и много шрамов от когда-то сдёртой кожи. Запястье не переставало дрожать.
— Что за шутки, Ханма.. — она пробормотала тихо. Но не закончила.
Ханма только хмыкнул, неспешно выдохнув дым в потолок. Глаза у него были.. Веселые. Или нет. Не просто безумно-весёлые, какими она их видела всегда, — глаза уже будто злорадствовали, предвкушая нечто недоброе.
— Прогулка, — произнёс беззаботно, будто прогулки у них были каждый день, а не примерно никогда. — Будем смотреть, как мир идёт к чёрту.
Она смотрела на него не моргая, почти исподлобья.
— Что?
— Что слышала блять. И ты теперь пацан.
— Ч-чего? — Этсука выдохнула. Голос бесцветный, но, наверное, она была почти поражена. — Ты шутишь, Ханма Шуджи? Или, может, издеваешься?
А он усмехнулся. Криво. Набок. И с лёгкой снисходительностью.
— Ну, типа. Только наполовину.
ИИ тыкнул в неё что-то. Да не просто что-то — школьную форму.
Пацанячью. Ещё и слишком знакомую ей.
Он только что, мать его, всучил ей школьную форму Тетты.
— Где ты.. — она начала, но не стала заканчивать фразу. Какое ей, впрочем, было вообще дело, где Ханма откопал вот это. Тут куда уместнее будет спросить — зачем. Но и этого она не спросила.
А потому лишь пробормотала что-то о безумии.
Но всё равно начала переодеваться. Так, будто на неё никто не смотрел.
А потом Шуджи вдруг остановил её, тупо резко заржав. И сунул ей толстую широкую полосу ткани. И тыкнул ей пальцем в грудь с таким видом, что её полторушка пустит к чёрту всю их конспирацию.
Полоса перетянула грудь. Туго. Настолько, что ребра хрустнул Она даже внимания не обратила, завязывая у третий узел поверх трёх других. И спрятала концы, втиснув между кожей и тканью.
Рубашка. Она, как и следовало настоящему хулигану, позастегивала пуговицы криво, некоторые наискось, а пару и вовсе пропустила. Галстука и без того не было, а если б и был — пошёл к чёрту всё равно.
Пиджак на плечи. И так сойдёт.
А вот в штанах она просто утонула. Зато, во всяком случае, так было не понять, было у неё что-то-то между ног или все же нет.
В конечном счёте оставался ещё вопрос.
Волосы.
Волосы, мать его, розово-лиловые. Это прям было ну очень по-пацански.
Настолько, что Ханма сначала сделал фэйспалм, а после хлопнул по бошке и её, пальцами дернув и спутав пряди. А потом еще насобачил сверху какую-то бейсболку. Словно так стало хоть немного лучше.
Треснутое зеркало на стене не утешало, увы.
Ни фигурой, ни лицом на парня она не походила. Или походила совсем уж слабо.
Но, если в полутьме и с опущенной головой, — может и сойдёт. И если будет много курить, и меньше говорить.И если будет смотреть исподлобья.А ещё — если напялит тёмные очки и смотреть будет через них.
Может, и прокатит.
Ханма щёлкал зажигалкой. Как будто это могло как-то помочь ему думать.
Щелчок. Ещё один.
А потом вдруг нечто, почти вырванное из контекста.
— .. Слуушай, а как тебе имя Сатоши? — Потом ухмыльнулся, снова чиркнув колёсиком. — Хотя, какая к чёрту разница, что ты думаешь об этом имени, а? Просто оно теперь твоё.
.. Просто оно теперь твоё.
Как будто имя, мать его, можно просто выбрать, навязать и сказать "теперь тебя так зовут". Ха.
Она глухо хмыкнула, смотря в своё муное отражение.
Сатоши, значит. Ну, пусть будет.
Звучит, правда, так, будто фантазия покинула их с концами. Хотя, пожалуй, для того, чтобы выдать её за другого человека — тем паче за парня — было самое то. Во всяком случае, на время оно точно подойдёт, а дальше уж и видно будет.
И вроде лицо было тем же.
Только в нём не было ни Этсуки, ни девчонки, ни даже человека, еще помнящего собственное имя. Всё это сгорело, оставшись внутри пеплом. Заместо них теплилось нечто, лишённое страха и хоть каких-то тормозов. В конце концов, ей даже немного нравилось происходящее.
Оно напоминало ей театр, где она — актриса. Самая настоящая.
И теперь она играла роль никогда не существовавшего Мурокавы Сатоши.