XXI
Предупреждение:
Присутствует чёрный юмор с упоминанием фашизма/нацизма. Глава не отображает позицию Автора и не несёт призыва к действию. Ни в коем случае Автор не одобряет ни нацизм, ни войну, ни действия определённых лиц. Реплики персонажей являются исключительно вымыслом и бредовой фантазией.
.. Сначала казалось, что не изменилось ровно ничего. Комната та же. Стены те же. Ритм шагов Ханмы — та же синкопа с ноткой хаоса. И выражение глаз у него осталось такое же, с лёгким, игривым таким, безумием.
Как если весь мир театр, а он там главный актёр.
Ничего не изменилось.
Наверное, за исключением одного. Она. Она изменилась.
Или просто исчезла. Сама не была уверенна. Только её место вдруг занял Мурокава Сатоши, что, в конечном счёте, могло бы показаться и вполне логичным, закономерным. И абсолютно уместным.
Словно так и было всегда. Или должно было быть.
Словно она и должна быть он — Мурокава Сатоши.
Без семьи, без места жительства, без привычек, без связей и без истории жизни до.
Как будто он, Сатоши, материлизовался на улицах вечернего Токио из самого воздуха. Ах, если бы только так можно было.
Ах, если бы можно было стереть и "Этсуку" и "Курохару" из самой себя. Выжечь и то и другое из канвы судьбы. Лишь бы только остаться обезличенным "никем". Должно быть, это было бы забавно. Тебе "назовите имя-фамилию", а у тебя ни имени, ни фамилии, ни даже родословной. Было бы занятно взглянуть на такое.
Только теперь был в далёкой перспективе расклад, при котором возможно и такое. Но перспектива, кажется, слишком далека. А пока она — точнее, теперь будет уместнее говорить, он — Мурокава Сатоши.
И ему Ханма всё никак не хотел раскрывать карт. И Сатоши до конца не ведал, куда его ведут и на кой чёрт. Пусть даже и он сам не особо выказывал рвение задавать вопросы.
Всё равно скоро всё встанет на свои места и прояснится. Что бы это не значило.
А пока они просто шли по улицам, уже готовившимся окунуться в вечерний сумрак.
Ханма был впереди чуть, курил. Он, Сатоши, на треть шага отставал — и тоже курил. И оба молчали.
Правда, молчание закончилось тогда, когда Шуджи, после долгого косого взгляда через плечо, внезапно дико заржал. Сатоши засмеялся в ответ, с тем же безумием, сладость которого отдавала сладостью и горечью вперемешку.
Никто не сказал, над чем смеялся, никто и не спросил. Просто шли и почти сгибались пополам, душимые диким смехом до той степени, что кровь начинала приливать к лицу.
В этом смехе не было освобождения, нет.
Но в нём был мимолётная иллюзия победы над абсурдностью и безумием мира. Они курили дешёвые сигареты и упивались этой иллюзией. И тихо, но только в душе, надеялись, что завтрашний день не наступит.
А, может, для них этого "завтра" и не было. Никогда. А они просто чуяли подспудно, доверяя интуиции зверья внутри.
Ханма струсил пепел с сигареты, на ходу. И, чёрт возьми, Сатоши мог глазами своими поклясться, что сделал это Шуджи почти так изящно, как актёр скидывает маску в кульминации спектакля.
И снова был смех. Безудержный. И малость безумный.
А потом вдруг то, что оборвало его.
— .. Ты смеёшься теперь по-другому.
Сатоши безмятежно щёлкнул пальцем по сигарете, посыпая тротуар пеплом.
— Разве?
Ханма скользнул по нему взглядом, мягким, но резанувшим отчего-то как бритва. Усмехнулся хищно.
— Вполне заметно, знаешь ли, когда смех лишён всякой этой сопливой человечности. Вот и тут эта дрянь пропала. Понимаешь, да?
И снова заржал как ненормальный. Хотя, в целом, не было бы и человека, что назвал его нормальным.
Кажется, они оба были немного не в порядке. Но от этого только ещё смешнее.
— Ну, человечность, она, вроде как, как кровь, — Сатоши придушил смех немного, — пока течёт по венам, тяжело. А, как вытечет, так и легче, вроде, сразу станет.
Ханма скорчил псевдо-страдальческую рожу.
— Ой, прикрути эту философскую бредятину.. А то, гляди, ещё немного и начнёшь цитировать Канта перед осколком зеркала
Сатоши фыркнул, едва не подавившись дымом и глаза закатил. Ну, пожалуй, почти копируя театральную манеру Шуджи.
— Или Ницше. Или Гитлера. "Mein Kampf". В кожаном пальто на голое тело, вот чтоб прям не мелочиться.
Ханма прыснул со смеху, продрав горло дымом и чуть не выронил сигарету.
— Во, во! — Он прохрипел, бья себя по груди и сгибясь пополам. — Скоро в новостях по всем каналам.. Мурокава Сатоши заявляет, что японцы — единственная чистая раса..
— Ага, — Сатоши фыркнул, — и, конечно, объявлю Третью мировую. Вообще кайф.
Ханма ухмыльнулся, нарочито громогласно изрекая
— Ein Volk, ein Reich, ein Führer! — вскинул руку и так пафосно, насколько хватало актёрского мастерства, бросил на землю окурок, давя его подошвой.
Мурокава закатил глаза, выпуская дым. Над городом, над крышами и проводами, уже совсем посерело, переходя в ночную черноту.
— А потом трибунал, публичная казнь, мемуары обо мне страниц на шестьсот, посты в социальных сетях и неформалы, оставляющие граффити с моими изречениями где-то в подворотнях..
Ханма в этом месте снова прыснул. Правда, в этот раз попытался стать чуть по-серьезнее, хоть и лишь по собственным меркам. Достал новую сигарету и щёлкнул зажигалкой. Прищурился, уставившись куда-то в сторону на секунду.
А Сатоши, заметив, произнёс почти буднично.
— Кажется, ещё немного и мы наговорим себе, как минимум, на пару суток в обезьяннике. Не думаешь?
Шуджи медленно перевёл на него взгляд с тем выражением, в котором в удивительных пропорциях смешались ирония и искренняя детская забава.
— Пфф, сутки? Да нам, если продолжим говорить, светит известность. Хотя, вероятнее, психушка. Или и то, и другое.
И он потер пальцем подбородок, очевидно, тут же и представляя себе оба расклада.
— Хотя, — он тут же добавил, осклабившись, — в психушке хоть прикольно. Все эти смирительные рубашки — тот ещё фетиш, знаешь ли.
Сатоши запрокинул голову,выпуская дым куда-то вверх, к небу. Пробормотал уже скорее не к Ханме, а в пустоту над головой.
— Главное рядом с тобой мыло не ронять..хотя, хуй его знает. Может, и тут желающие найдутся..
Ханма фыркнул, давя в себе смех, и после опустил руку, с невозмутимым видом затушив сигарету о запястье Мурокавы. Тот дже и не дёрнулся, будто не обратив внимания вовсе. Словно боли и жара сигареты не почувствовал. Просто больно правда не было.
— На поворотах начинает заносить, — полу-хищно усмехнулся, бросив сигарету и сунув руки глубоко в карманы. — Но мы уже пришли.
И резко свернул за угол. Там — странно тихая подворотня. Мрачновато, конечно, местечко, но через него, напрямик, еще минуты три ходьбы в полной темноте.
Ханма перецепился через что-то, едва не поцеловав землю, и выругался, вместе с тем заржав. Сатоши наконец докурил сигарету и бросил её, догоревшую до фильтра, на землю, пройдясь еще сверху. Только тогда, наконец, удосужился спросить всё же.
— Куда мы пришли? — Легко, почти без интереса.
Шуджи повис, оторвав ноги от земли, на старых и ржавых воротах, вдруг выплывших из кромешной темноты. Как дитё, ей богу.
— Нам сюда, — усмехнулся.
Сатоши насмешливо выгнул бровь.
— На забор? — Уточнил едко, с жгучим сарказмом.
Ханма закатил глаза и заржал, словно припадочный, спрыгивая обратно на землю.
— Сюда. — Толкнул одну створку ворот, просочившись внутрь. Как будто был соткан из тумана и сигаретного дыма, не из плоти и крови.
Вот теперь и правда стало оживлённей. Появился слабо мерцающий желтым фонарь и покинутое здание в окружении таких же брошенных ангаров. Мрачновато конечно, но, пожалуй, даже немного уютно и с налётом тёмной романтики. Так вот как, оказывается, должны выглядеть все эти псевдо-романтичные сцены из нуарных фильмов.
Двери у того здания были стеклянные, как у магазинов, только сплошь битые и держащиеся на петлях исключительно на честном слове.
Внутри стоял шум и гам. Голоса гудели, проклятья сыпались, матерились слово через слово. Где-то дальше уже началась потасовка и кто-то стоял кольцом, болея и подначивая. У кого-то глаза примерно выдавали объём выпитого дешёвого алкоголя, у кого-то блестели от чего-то потяжелее, а трезвых можно было считать по пальцам.
Где-то звенел колокольчик и слышался смех.
В затхлом воздухе растворилась тяжёлая пыль, запах пота, стали, перегара, дыма сигарет и ещё чего-то мерзко-сладковатого, лезшего в нос против всякой воли.
Много белых курток. Он обратил внимание не сразу — но заметил, пусть даже с запозданием. Пусть даже только после уловил схожесть символов и прочёл на спинах вокруг "TEAM WALHALLA".
Тогда Ханма, бывший всё ещё на пол-шага впереди, посмотрел через плечо.
— Ну чё, понял наконец? — Бросил лениво, делая ещё пару неспешных шагов.
Сатоши спотянул носом, вдыхая дым чьей-то сигареты.
И только тогда, спустя заминку, гуща людей зашевелилась активнее, вдруг заметив
и появление. И даже самые пьяные, самые невменяемые, стали сгибаться пополам в подобии поклона. Притом, подобии вполне жалком — судя по приглушённым звукам, кто-то успел и проблеваться.
..Ханма обвёл присутствующих неспешно бегущим взглядом, усмехнувшись.
— ..Здравия не пожелаю, господа-дибилы и уёбки, — Шуджи протянул с ленцой, тут же прикуривая уже очередную сигарету за этот вечер. Он смотрел, чуть склонив голову, вс равно выше голов и сквозь каждого.
Сатоши оставался всё ещё чуть позади. Тоже ловко выхватил сигарету из помятой пачки в руке Ханмы.
У Ханмы же сталось и дать огоньку. Зажигалка с тихим шипением и щелчком дала струйку огня, к которой Мурокава наклонился, держа сигарету губами, сунув руки поглубже в карманы.
Именно тогда его и заметили впервые.
— Эй, Ханма, это чё за цветной урод? Или ты нам бабу приволок, а?! — Смех раздался громкий, но будто бы глухой, нетрезвый.
А потом кто-то из особо бесшабашных сбоку протянул руку и небрежно взъерошил Сатоши его волосы, смахнув набок бейсболку, что с глухим звуком отлетела на пол. Он первое мгновение даже не вздохнул слишком громко. Только вдохнул дым, загнав поглубже в легкие. Медленно скосил глаза — зрачки опасно сузились.
Выдохнул дым, медленно, почти по слогам, произнес.
— Убери руки. Не прикосайся. — И с невозмутимым видом совершенно резко перехватил запястье руки, тронувшей его. И почему-то не было никакого сомнения, что одно лишнее слово — и перелом лучезапястной кости незадачливому задире обеспечен.
Ханма тоже наконец повернул голову, с каким-то извращенным любопытством созерцая происходящее. Что, впрочем и вполне вероятно, доставляло ему садистское удовольствие.
И совершенно не собирался вмешиваться и, тем паче, мараться самому.
— .. Бля.. Волосы розовые, глаза ещё и такие, — явно лишённый страха, пьяный в стельку мужлан едва старше школьного возраста давил издевательскую лыбу. — Ты у нас кто, малой? Очередной нефор? Нарик? Или, может, у нас тут малая в мужских шмотках, а?
Сатоши не ответил. Только его мутные глаза сощурились едва.
Но этого, впрочем, было вполне достаточно, чтобы дать ровно три секунды мужлану ретироваться и спасти свою руку. Чего последний, к сожалению, не сообразил сделать.
Что-то хрустнуло. По-настоящему тихо. А после кисть полезшего к нему парня вывернулась и обмякла.
— А ты, похоже, эмбрион с отсутствующим инстинктом самосохранения. — Сипло и едва слышно произнёс Мурокава, даже не посмотрев на то, как тот парень осел на пол, убаюкивая свою руку.
Зато Ханма посмотрел. Сделал широкий шаг в сторону, обходя Сатоши, и с ленивым видом добавил ещё ногой по рёбрам. Потом ещё раз. И еще — в живот. А потом, будто насытившись этим, посмотрел сверху-вниз, усмехнувшись.
— Ты уж извини, братец, но это шоу мне не понравилось, — Шуджи протяну, затягиваясь сигаретой. — В следующий раз заучивай сценарий чуть внимательней.
И выдохнул дым с довольным видом отходя назад.
Словно ничего и не произошло.
В толпе откуда-то эхом донёсся нервный хохот.
Чей-то взгляд пробуравил в Сатоши дырку.
.. И где-то снова послышался звон колокольчика.
Из начавшей едва колыхаться толпы вынырнул вдруг человек.
Беспорядочная волчья стрижка. Серьга-колокольчик. Тату тигра на шее. В конце концов, глаза те самые.
Не узнать было невозможно.
— Казутора-куун, — Ханма протянул с тем глумливым выражением, оставлявшим мерзкий след не на коже, но в душе.
Ханемия, кажется, даже не услышал. Или просто не удосужился среагировать.
Только присел на корточки, дотянувшись и пальцем тыкнув "поверженного" в бок. И произнес что-то вроде "ваай", тыкнув второй раз.
Замогильное молчание запало тут же. Вот просто как немая сцена.
И только Казутора с каким-то странным выражением улыбнулся от уха до уха, поднимаясь во весь свой рост. И, казалось, в следующий момент хотел накинуться на Сатоши с подобием совсем уж неуместных объятий за плечи. Но передумал на полпути, бросив косой взгляд на бедолагу, поплатившегося рукой.
— Всё, всё, инстинкт самосохранения присутствует, — Ханемия вскинул руки, словно "сдаваясь".
Сатоши не ответил. Только снова затянулся, прежде чем прокрутить сигарету между пальцев. Быстро, легко. Так, как когда-то крутила нож-бабочку Курохара Этсука.
Сигарета, недокуренная и всё ещё дымящая, взлетела, отрываясь от ладони и зависнув в воздухе на долю секунды, прокрутилась, упала на сгиб ладони, быстро перехваченная пальцами вечно дрожащими.
Потом снова поднёс её к губам. Затянулся.
Потом склонил голову набок, бесстрастно взглянув в сторону. Струсил пепел, щескнув пальцем по сигарете. И ничего не сказал.
А после повел подбородком в сторону Ханемии, будто возвращаясь к незаконченному разговору.
Казутора едва наклонил голову, звякнув при этом серьгой.
Усмехнулся.
Ханма, и без того долго наблюдавший за этой сценой, вдруг коротко — но не менее громогласно оттого — заржал, даже, кажется, смахнув слезу со щеки.
— .. Бля.. Вам бы сейчас рожи свои видеть, — он посмотрел за спину Ханемии, в толпу. А потом уже только перевёл взгляд на самого Ханемию. — А ты, Казутора-кун, это, закругляйся пугать новенького.
Тут даже Казутора. Видно, не выдержал этого фарса и закатил глаза.
— Ханма, да он ж сам кого хочешь напугает.. — А потом с усмешкой подмигнул Мурокаве, уже разворачиваясь. Колокольчик снова звякнул. — ..Моё восхищение, Мурокава Сатоши.
И потом Ханемия снова растворился в толпе, в своей белой куртке сливаясь с морем таких же.
Сатоши тихо хмыкнул. Ханма сбоку хлопнул по плечу.
— И на этой пиздец пафосной ноте я объявляю собрание банды Вальхалла открытым.
Парни в белых куртках шелохнулись, будто в унисон. Все прекрасно понимали, что подлежит обсуждению сегодня. Сегодня обсуждают завтра. А это "завтра", в свою очередь, значило то, что совсем скоро они пойдут надирать задницу Токийской Свастике, конечно.
Кто-то хищно усмехнулся. Кто-то разминал кулаки. Кто-то опустил голову. Кто-то в углу хмыкнул поправляя очки. Или, может, показалось.
Или всё же нет.
Он мерзкое ощущение от того холодного взгляда ни с чем не смог бы спутать, как бы сам не хотел себя уверить.