XIX
Из горла вырвался невнятный хрип.
Она не боялась. Ни Ханмы. Ни Кисаки. Ни боли. Ни смерти. Не теперь.
Теперь в ней ил только тихий азарт. И азарт вопрошал её: насколько далеко всё может зайти? Как долго будет длиться игра?
И подспудно она знала — игра будет долгой. И ей хотелось дожить до конца хотя бы чтоб увидеть, чем эта игра в итоге кончится.
Чтобы посмотреть, кто умрёт. Кто будет первым и кто последним.
Кто сейчас ближе? Кто — на полшага? Кто тянется?
Она не могла видеть, но целиком могла услышать, ощутить.
И могла.. Не позволить.
Прикосновение, едва не случившееся, вдруг показалось ей ужасно мерзким. Тем более, что это был не Ханма — судя по флёру сигарет, он стоял с несколько другой стороны.
И прежде, чем чужие пальцы успели коснуться, она ударила. Пяткой, наотмашь. Вслепую. И, ожидаемо, пнула только воздух и, тем самым оттолкнувшись. проскользнув на другой край кровати. И едва не полетела на пол.
Но — едва. Лишь было "едва".
Спина уперлась во что-то — она не поняла сначала. Ей подсказал запах сигарет.
Ханма. Так вот оно, значит, что — он стоял у кровати с другой стороны.
Она врезалась спиной в него. Наверное, где-то на уровне бедра.
Задрала голову — будто хотела и могла увидеть Шуджи, стоявшего за ней. .
Ханма не пошевелился.
Не толкнул коленом в спину, не отвесил удар. Не отшатнулся. Не отстранился. Даже дышал также.
И позволял ей.
Она чувствовала тепло под лопатками. Его. И такое же наглое, как он сам.
А Кисаки раздраженно молчал.
Молчание тянулось — вязкое, гробовое.
Она замерла.
Шуджи — не двигался.
Тетта стоял, поджав губы и холодно сверлил взглядом.
Тишина становилась плотнее и гуще, будто могла и вовсе затвердеть. Кисаки не спешил разрывать её. А потом вдруг вышел, закрыв за собой дверь с тихим хлопком.
Воздуха в комнате будто стало ещё меньше, чем до того, и дышать было теперь тяжело. Она ртом стала хватать воздух. Нет. Не судорожно — медленно и целенаправленно. В груди воздух будто бух, лез в горло, мешал вдохнуть полностью. И азарт, тот самый, вдруг родившийся внутри. Всё больше и больше рос внутри, захватывая разум и покрывая его сладковатым туманом.
В том тумане не было страха.
Был лишь азарт игрока в покер и жажда действия, рожденная долгим бездействием.
Азарт шептал ей прямо в ухе —
"Настоящая игра только начинается — давай же посмотрим, какие фигуры упадут первыми. И на упавшими будем смеяться"..
Руки всё ещё тряслись. Теперь уже совершенно очевидно — отдельно от тела.
Сердце билось глухо, тяжело — словно качало что-то в разы тяжелее крови. Как жидкий металл. Слишком густо. Слишком медленно.
Но она жила. Даже вполне — и впервые за последний месяц.
Тот вечер для неё был как первый. Первый настоящий.
И не было ничего, кроме неё, чёртова воздуха и того странного азарта.
А следующим утром она залезла на подоконник, прижала к себе ноги и положив на колени какой-то журнал. Не читала. Только водила подрагивающими пальцами по бумаге. Перед глазами будто стало уже не так черно — словно совсем немного посерело.
Бумага под пальцем была очень гладкая. Наверное, глянцевая.
Шаги. К подоконнику подошёл Ханма. Снова курил.
Она подняла голову, едва повернувшись.
— Дай мне тоже, — почти небрежно бросила. Как если бы просила прикурить у друга.
— Ха.. С чего бы? — Шуджи едва не рассмеялся. Но всё равно своей рукой поднёс сигарету к её губам.
Она затянулась. Резче привычного и так, будто хотела вдохнуть не дым — саму силу, какой бы она не была. Хотя, может, так и было. Может, истинная сила и правда всегда скрывалась в сигаретах. Кто ж знает.
Выдохнула в сторону. Почти грациозно. Уже по привычке выдула невесомое сердечко, тут же растворившееся в воздухе.
Сердечко. Это же почти смешно.
Ну, может, если только немного.
Сердечко. Чёрт возьми, сердечко.
Сердечко, блять. Какой трогательный ад у неё теперь был. С сердечком.
Остатки дыма вышли со смехом, случайно сорвавшимся.
С настоящим, чёрт возьми, смехом.
Снова смехом невпопад.
У Ханмы едва дернулась рука — та, что с сигаретой, и она почувствовала. Но просто потянулась губами и затянулась снова, вдыхая внутрь горечь, отдававшую почему-то сладостью.
— Нет, ну правда ведь, — Шуджи протянул почти с насмешкой. Почти. — Совсем двинулась.
Потом полез в карман за пачкой, достал сигарету. Потом эту, новую, поджёг от старой. Поднёс её к губам, вдыхая дым.
— Тебе, блять, вообще нормально?
Она только хмыкнула.
— Не знаю. Вроде того, наверное. А что мы считаем за "нормально"?
И тогда она прямо ощутила, как Ханма цокнув языком, закатил глаза. Приятное ощущение, надо сказать. Неожиданно приятное.
— Ёбнутая.
— Спасибо. Ты тоже с приколом. Каждой твари по паре.
Потом усмехнулась. Как-то диковато.
— Теперь осталось понять, где пара Кисаки, — и, сделав задумчивое лицо, добавила. — А, погоди. Кажется, я знаю. В зеркале.
Ханма хохотнул, едва не сложившись пополам.
Шутки странные были Не очень смешные шутки.
Но они смеялись, как в последний раз. И с щепоткой безумия.
Хотя, пожалуй, и безумие не было таким уж безумным.
И это, наверное, было самым страшным из того, что случилось.
Нет, страшно было не то, что она смеялась. И не то, что он тоже.
Страшно было то, что с этим смехом окончательно стёрлась граница между условной "нормой" и полным её отсутствием.
Сигареты, затухающая боль в затылке, стук крови в висках, цепь, засохшая кровь на полу, страх, азарт, игра, реальность, жизнь, смерть — всё теперь было по одну сторону барикад, всё сливалось.Разницы теперь не было. Всё было одинаково смешно и одинаково безразлично.
И даже, если мир рухнет с концами, им уже нечего терять.
Им останется только смеясь наблюдать, как всё рушится и складывается.
Останется только смеяться на руинах этого чёртова мира.
Но они смеялись уже. А мир, наверное, тоже уже упал за окнами.
И фигуры будут падать. По очереди, постепенно. Одна за другой. Какие-то, может, и упадут одновременно. А какие-то всё равно останутся стоять.
Останутся стоять не самые сильные и выносливые, не самые умные и чувствующие. Останутся те, кто смеётся громче.
И всё вокруг только до чёртиков смешная предсмертная галлюцинация, порождённая агонией. Эта агония — игра. А игра будет продолжаться, пока остаются желающие играть.
Смех — их последняя воля в этом безумном мире.
*****
Маленькое интермеццо.
— Ханма
— А?
— Что за журнал у меня в руках?
— ..Дай погляжу. Модный какой-то, хуй знает. Девка какая-то на картинке.
— Какая?
— С волосами розовыми. И пара светло-фиолетовых прядей.
— ..Розовый с фиолетовым, значит?
*****
Розовый и фиолетовый.
Как цвет сладкой ваты и лаванды.