XVIII
Почему Майки так ничего и не сделал, проигнорировав и надписи на стенах, и странные разговоры о "чашках"? Потому что, во-первых, Кенчик снова занудствовал, что не нужно ему лезть в эту муть. Потому что хотел спросить Тетту между делом — получил ответ, что они даже не общались напрямую, а что там с чашками, девушке, конечно, виднее. И потому что у Кисаки было железное алиби. Настолько железное, что ему дали место командира третьего отряда. Манджиро лично одобрил.
А потом потому что всё пошло наперекосяк. Но он ещё даже не понял, что что-то случилось. Узнает позже.
Он знал, что эта новая банда, Вальхалла, росла. Пока понаблюдал. И знал, что Этсука говорила ему не о кружках.
Это произошло, когда к концу подходила первая неделя.
Кисаки был в тихом бешенстве. Безмолвном, удушающем.
Он услышав, как Майки пересказывает Дракену свой разговор с Этсукой.
Он тем вечером просто стоял перед ней в кухне и молчал.
А ночью Ханма размазывал носком домашней обуви кровь по полу между кроватью и радиатором. Он был особо жесток. Но она ведь напросилась сама. Правда ведь?..
Тетта стоял, опёршись спиной о каркас раздвижной двери. С тёплой чашкой в руках. И смотрел. Смотрел — без сочувствия и без насмешки. И даже не дрогнул, когда Шуджи толкнул её головой в батарее и отпинал, стоило ей упасть.
Он не остановил и вовсе не спешил вмешаться в происходящее. Только пробормотал, что эта кровь выглядит мерзко. И ушёл в кухню допивать чай.
А ночь тогда продолжила идти своим чередом. Ханма продолжал с энтузиазмом выбивать из неё дух, язвя и насмехаясь. Он был весёлым. Даже слишком весёлым — как маньяк. Или как сам Бог Смерти.
А она тогда ещё не сменила наручники на цепь и даже при желании не могла бы дернуться. Только висела — наручники закреплены были слишком высоко на радиаторе и не давали ей коснуться пола — и чувствовала, как натягиваются сухожилия и связки. И как медленно от виска и вниз по щеке стекает струйка чего-то невыразимо тёплого.
Может, тогда и пошла первая трещина.
С той ночи прошла еще одна невозможно долгая неделя до момента, как она сказала "А приложить меня о стекло посильнее можешь?". Почти с надеждой. Наверное. Ханма не знал. Чёрт его там разберет.
Знал только то, что прошли сутки. Потом ещё одни. И ещё одни. И ещё.
А она всё почему-то не просыпалась. Первые несколько дней была совсем тихой — и не скажешь точно, дышит ли всё ещё — а потом только начала невнятно бредить, не просыпаясь.
Так, в бреду, тянулись долгие дни. Тянулся уже октябрь. Поняв, что в себя она не приходит и может даже вовсе не прийти, Ханма начал оставлять её. Не надолго. Всего на пару часов — выйти за сигаретами, побродить по улице без смысла. Или ещё куда. Не имело значения.
Она всё равно не знала.
Не знала ничего.
Только чувствовала — и то, немного, сквозь дурноту.
Чувствовала, как внутри будто всё сгорело с концами. И чувствовала, как в пепле что-то вызревало новое. Неясное. Мутное. Но какое-то близкое, родное.
И это что-то лезло на поверхность.
Оно разрывало спутанный разум изнутри, выбираясь наружу.
Прорастало.
Медленно.
....И в один день ОНО проложило себе путь в реальность на руинах старого.
Веки поднялись с трудом, были слишком тяжёлыми. Будто налились свинцом
Но и открыть глаза — было почти ничем. Даже так ничего не изменилось. Зрения не было потому как. Перед глазами только чернота и приглушённые цветные вспышки. Не больше.
Но было другое. Звуки словно загустели, гулко отдаваясь в ушах и усиливаясь в разы. Она понимала эти звуки.
Шаги. Шаркающие немного.
Что-то щелкнуло.
Что-то легкое бросили на мягкую поверхность.
Ругательство. Неразборчивое. Грязное.
Запах дыма. Привычный.
Ханма. Это должен был быть он.
Иначе, конечно, и быть не могло.
Губы у нее дрогнули при вдохе. Вдох вышел слишком громким, слишком заметным. С этим вдохом она, сама не знала где, взяла силы повернуть голову набок.Скулу почему-то свело. Свело, как от холода.
От движения предательски зашуршала ткань простыни. Выходит, ей даже дали валяться не на том самом подоконнике.
Ханма повернулся. Нет, она этого не видела. Не могла. Но мгла догадаться и представить. Представляла и выражение на его лице — выходило, правда, плоховато пока.
А потом щелчок ногтя по чему-то. По сигарете, наверное. Пепел струсил на пол — догадалась. Ощутила взгляд и как от него мурашки побежали от затылка и по спине вниз. После шаг. И ещё один. Запах дыма ударил в лицо вместе с дыханием.
— Значит, живая ещё, — Ханма хмыкнул совсем близко, совсем низко. Как если бы наклонился. И с неизменной своей ленивой насмешкой.
На долю секунды зависло молчание, в котором, кажется, он стал ещё ближе, наклонился ещё сильнее. Дым ударил прямо в нос.
Кровать жалостливо скрипнула. Это Шуджи поставил колено и локоть для удобства.А у неё мышцы не слушались — пальцы немели и кололи, кисть поворачивалась с трудом и рука едва-едва ползла вверх. Но она была упертой. Рука медленно скользнула вдоль тела вверх, пока не наткнулась на что-то. Локоть, угловатый. Вдоль него — всего немного — чувствуя слабое тепло ладони. У Шуджи всегда ладони были едва теплыми. Она помнила это хорошо.
А он не отдёрнулся. Нет.
Даже наоборот — не среагировал. Замер. На полсекунды. Но она, пусть и имея возможности видеть, заметила.
А потом вдруг её потянуло наверх. Пальцы впились в ворот одежды и оторвали спину от постели, заставив сесть. Резко.Слишком.
В голове всё закружилось и разболталось мгновенно. Кровь глухо бухнула в висках, будто сквозь вату, и перед глазами пробежал сноп искр.
Грудь спёрло, мешая дышать. А дышать ей теперь, пожалуй, следовало никотином, которым комната успела пропахнуть вместе со стенами. Горло скребло как наждачной бумагой. И мысли разбегались словами в разные закутки сознания.
Тело её покачнулось, готовое опрокинуться обратно на простыни.
Но ей этого не дали пальцы, сжавшие ворот одежды, что лишь больше мешало дышать.
— Ханма.. — она прохрипела это только губами, не замечая, как голос её подводил.
Он не ответил сначала. Только бровь вскинул лениво, насмешливо. Она, правда не видела, смотря туда, где, по её мнению, должен был быть Шуджи. Смотрела всего немного правее его виска.
Потом всё же, хмыкнув, он отозвался.
— Чего?
Прозвучало это слишком режуще после паузы. Но не зло.
— ..Лучше прямо за шею бери, — из гора вырвался предательский хрип, заставивший её склонить голову к груди и ужасно закашляться. Потом закончила с хрипом, — .. Надежнее так.
Шуджи вдруг, словно играясь, ещё чуть приподнял её за ворот и хорошенько встряхнул, не сдержав, как и всегда, дикого хохота. Её раньше пугал этот безудержный смех, заражавший, казалось, его безумием само пространство. Но теперь страшно не было.
— Надежнее, говоришь? — Он протянул с насмешкой. — В целом, тоже вариант.
И в следующее мгновение его пальцы и правда с хищной ловкостью перехватили её шею, отпуская ткань. Не сказать чтоб осторожно. Нет, вполне небрежно — но он всё еще давал ей дышать.
Она будто бы и не заметила этого вовсе. Даже дыхание осталось прежним — не сбилось, не ускорилось. Ему бы хватило одного движения, чтобы перекрыть ей воздух или свернуть шею. Она это знала. Но страшно всё ещё не было. Даже более того.
Было.. Интересно. И немного азартно.
Будто ей вдруг самой стало любопытно, насколько быстро ей свернут шею и сломают хребет.
— Так, — он движением пальцев сдави ей горло — но лишь слегка, без цели удушить — и потянул, заставляя запрокинуть голову куда-то назад, — удобно?
Шуджи снова смеялся над ней. Язвил. Игрался.
А потом вдруг сжал еще малость сильнее.
— Бляя.. — вдруг, совсем неожиданно для неё, пальцы ослабили хватку, напоследок только толкнув её назад. — .. Пиздец у тебя глаза стрёмные. Как у слепой.
И она вдруг не сдержала смеха. Искреннего. Звонкого такого, девичьего.
Как будто было что-то смешное в том, как близко Ханма был к правде, сам того пока не сознавая. Как будто было что-то смешное в тех руках, что миг тому могли сдавить горло до хруста позвонков. Как будто было хоть что-то смешное в её положении.
..Как будто.
А может — и не будто вовсе.
И смеялась.
Не истерично, не истошно.
Просто.. Не к месту. Совсем.
И совсем не по сценарию.
В этом месте, по сценарию, жертва не должна смеяться.
Но она.. Смеялась.
Усмешка Ханмы вдруг куда-то исчезла с уст.
Теперь он просто смотрел, как у неё дрожат плечи от этого смеха. И как пальцы рук тоже дрожали — но словно не вслед за плечами, а сами по себе, отдельно.
Он курил. Или уже нет. Сигарета догорела до фильтра и погасла. Он даже не заметил.
— Тьху.. Сука, — он сплюнул куда-то в сторону, пробормотав самому себе, — совсем двинутая.
А потом чужой взгляд холодом прожёг между лопаток. Шуджи сначала встал, только после обернувшись нарочито медленно.
Кисаки. Опять с чашкой в руках. В этот раз раз, судя по запаху, какао. Ещё горячее.
— Что ты с ней сделал? — Вопрос прозвучал, как контрольный про самочувствие. И совершенно не требующий никакого ответа.
Ханма хмыкнул, ухмыльнувшись.
— А ты — что? — Он вскинул брови в насмешке. — Что сделал ты с ней, Кисаки? Или всё же крайний я, а?