XVII
Конец сентября всё близился и близился, пока и вовсе не подошёл вплотную. Манджиро приходил к ней ещё пару раз. Наблюдал.
Позже оказалось, Кисаки как в воду глядел — чему можно, но не нужно было удивляться — Ханемию Казутору выпустили в последних числах этого месяца.
Свершилось то, чего многие ждали и многие боялись. Ждал, в том числе и Кисаки, окончательно осевший в её квартире на пару с Шуджи, и становившийся всё более и более раздражительным. Хотя — иногда казалось — больше там уже некуда.
Но Кисаки это "больше" находил и всё расширял.
А иногда он уходил. Иногда — ненадолго, на несколько десятков минут — а иногда пропадал и дольше.
Что-то планировалось. Она это чуяла подсознательно, сидя всё также прикованной к радиатору в своей спальне. За те две недели её заточения в собственной квартире изменилось всего несколько вещей.
Во-первых, теперь её.. Пространство стало чуть больше, чем ничего. Говоря проще и напрямую, Ханма где-то раздобыл цепь — нет, не декоративную цепочку — самую настоящую полутораметровую цепь, с которой она, во всяком случае, могла спать в своей постели, а не на полу.
Во-вторых, Ханма Шуджи. Будучи послушной псинкой Тетты, он добровольно-принудительно стал её вечным надзирателем. Всё было запущенно настолько, что спали они в одной кровати. Хотя между ними всегда лежала подушка, которую Ханма всё норовился скинуть с кровати посреди ночи.
Хотя, может, всё было не так уж и плохо. Она не знала и не могла определиться.
В конечном счёте, порой она думала, что её тюремщик не так уж плох.
Он бил, конечно — у неё всё никак не хотели сходить гематомы на руках и под рёбрами — но это уже было не глухое молчание, установившееся между ней и Кисаки. Да, Шуджи насмехался и ядовито шутил — но изредка говорил с ней, рассказывая, что там, снаружи. Да, он притащил эту цепь — но, когда был в относительно хорошем расположении духа, давал ей затянуться своей сигаретой. А она тогда уже и не думала особо брезговать и корчить гордость.
Да, порой он тушил эту самую сигарету о её кожу.. Но разве уж так плохо?
По крайней мере, он мог сломать ей челюсть или хребет, но не существо.
Он бил — и было невыносимо больно. Но не настолько, чтобы умереть или лишиться рассудка.
Он бил — но это уже было что-то, вместо молчаливого наблюдения.Вот но как раз и могло свести с ума. Может, оттого она и искала гнева Ханмы после очередного эпизода взаимного молчания с Теттой. Тогда она всячески пыталась поддеть Шуджи, что в большинстве случаев таки кончалось желанным ею ударом под дых, полётом в стену или размашистой встречей головы с радиатором.
Иногда ей даже могли самую малость подровнять кончики или освежить осветление и цвет. Шуджи самолично занимался. Хотя в один из разов он пожёг ей волосы и у неё вылезло сразу несколько клочков. Но волосы ведь еще отрастут, правда?..
В один из дней она забралась на подоконник с ногами и смотрела на небо и дышала едким дымом сигареты, которую он курил, стоя чуть навалившись на подоконник.
У неё еще не засохла царапина на скуле и саднило ладони. В тот день она снова специально вела себя слишком громко и ожидаемо встретилась с кулаком Шуджи.
А он просто курил.
А потом вдруг услышал то, чего никак нельзя было ожидать в тот миг. Вопрос.
— Чего ты боишься, Ханма?
Сначала было чуть не поперхнулся дымом, пустив его через нос, а потом ответил как будто бы спокойно.
— Скуки, — слово слетело легко, почти непринуждённо. — Такой, знаешь ли, снедающей изнутри скуки.
Она только кивнула, глядя в окно и усмехнулась едва. Точнее, это была попытка усмехнуться. Жалкая, надо сказать, была попытка. Уголки губ было поднялись, но дрогнули на полпути и безвольно опустились обратно.
Он заметил это краем глаза. Но не усмехнулся, как уже вошло в привычку, и даже не пошутил ядовито. Только затушил бычок — не о её руку, как бывало не раз — о край рамы и кинул куда-то наружу.
— .. А ты? Ты чего боишься? — Он спросил тихо и совершенно неожиданно даже для самого себя.
Она не ответила. Не сразу.
Молчала долго, не в такт отстукивая себе пальцем по колену.
Так долго, что можно было подумать, что и не ответит вовсе. Но всё же произнесла тихо.
— Я боюсь.. Всего двух вещей. Боюсь забвения и боюсь, что станет плохо.
Теперь уже молчал Ханма.
Только через пару мгновений хмыкнул самому себе.
Забвение? Тут было относительно понятно даже без излишней трактовки. Но вот.. "станет плохо" — что имелось ввиду?
Разве быть прикованной к батарее в собственной спальне, жить под постоянным надзром и подвергаться побоям — не достаточно плохо?
— Ненормальная, — Шуджи пробормотал под нос себе, сплёвывая под ноги.
А она и не спорила. Может, и правда была ненормальной. Чёрт его теперь разберёт.
Да и, при любом раскладе, ей не на что было жаловаться. Ханма был не так уж плох, как он думала раньше. Или теперь ей так казалось.
Она снова смотрела в окно и делала вид, что ей правда интересны облака. В облаках она видела разные мрачные очертания — гробы там, урны с прахом, кости, ножи и прочие. Но они ей даже нравились немного.
— Ханма. — Она позвала довольно настойчиво, пусть и одними губами. Она громче шёпота последнюю неделю не говорила вовсе.
— Чего тебе? — Он полез за новой пачкой в карман шорт и только едва поднял бровь
— А приложить меня о стекло посильнее можешь? — Впервые за разговор подняла на него взгляд. Стеклянный. Так нормальные люди, наверное, не смотрят.
— Это ещё на кой чёрт? — Он чиркнул зажигалкой перед новой сигаретой и вновь вдохнул сизый горький дым.
— Забыться хочу. Раствориться.
Он выдохнул медленно, шумно. Выдохнул дым и лёгкое недоумение.
— Ну точно ведь рехнулась
Ханма это протянул, казалось, с уже приевшейся театральной манерой. Только в этот раз почему-то вышло слабенько. Он затянулся, видимо, желая сделать вид. Что этого не было.
— Приложить тебя, говоришь? — Глухо переспросил.
У неё как будто дрогнули губы. Или Ханме это только показалось.
— Приложи меня, Шуджи. Сильно. Чтобы в глазах стало бело. Просто вмажь посильнее.
Он смотрел на неё долго. Может, минуту. Рука с сигаретой замерла и дым едва клубился в воздухе. Смотрел не потому что не понимал. Нет. Понимал хорошо. Даже слишком хорошо.
— Пугаешь, придурошная. Точно хочешь шрам поперёк лба?
Она кивнула. Медленно, почти отвлечённо. Будто бы не совсем здесь.
И как будто уже всё сама решила, дав ему только привести приговор в исполнение.
Ханма выругался. Громко. Грязно. Резко схватил за шею, чуть ниже подбородка, и посмотрел в упор — словно в последний раз проверяя решительность намерения.
Она не дернулась, только сделала ещё одну попытку улыбнуться.
— Только не думай словить кайф от этого. Поняла меня? — Тихо. Жёстко.— Один раз бью. Больше даже не проси.
— Не могу обещать, — она смотрела в ответ. Почти разомкнув губы в подобии улыбки. — Ничего.
И он ударил.
Сильно.
Впечатал затылком в стекло.
Звон — и по стеклу ползла тонкая белая трещина. Как шрам.А на стекле осталась кровь. Но только немного совсем.
И она сама обмякла, немного сползая вниз. Осела как тряпичная кукла.
Во всём она сейчас была похожа на куклу.
Безвольная.
Взгляд стеклянный.
И малость жуткая.
В ушал шумело громко, но глухо. Мир перед глазами трещал и лопался.
Выдохнула — с облегчением, уже совсем неслышно.
Растворилась, не закрывая глаз.
Без слов.
Без боли.
Без мыслей.
В голове стало тихо. Слишком тихо. И слишком пусто.
Она успела только улыбнуться — истово по-детски — прежде чем с остатками расвориться в этой глухой пустоте.
А он только отпустил её шею. И в другой руке едва заметно дрогнула сигарета.