XIV
С той встречи в баре прошли дни. Немного. Не более пятнадцати — но Этсука сбилась на седьмом. Дни путались у нее в памяти, пока она курила, сидя на высоком заборе, давно утратившем свой настоящий цвет.
Был очередной день, такой же серый, как и предыдущие. Наверное, все дни в районе Роппонги были серыми. Тогда она уже не могла сказать, что уже произошло и чего еще не случилось — и начинала мрачно фантазировать, болтая ногами, как девочка.
Небо над мрачным районом оставалось мрачным перманентно и совсем не менялось. Иногда даже казалось, что тут нельзя было отличить день от ночи и ночь ото дня. Это было даже почти романтично. Мрачный Роппонги, забор, она и дерьмовые сигареты..
.. И всё же, пожалуй, в Роппонги было хорошо. Во всяком случае, так ей казалось — ведь все те бесконечные дни её, наверное, и не искали. Или искали, но не здесь. Или искали — но так и не нашли.
И это уж точно было удачно.
Она курила. Её пачки — обычная и запасная, которую она имела обыкновение всегда иметь при себе — давно закончились. Сигареты в Роппонги нельзя было назвать премиум-сегментом, но, в крайнем случае, цена была не такая уж скандальная. И она почти была готова закрыть глаза на то, что в Роппонги все сигареты поразительно горчили.
Горчили даже те, что ментоловые и даже те, что ей всучил какой-то "охотник за женскими сердцами", утверждавший, что лучше этого она не найдет во всём Токио. Все они горчили, только немного по-разному. Но все, как одни — с одним послевкусием — будто кто-то смеётся над тобой сквозь этот мерзкий горький дым.
Она почти не спала, но когда всё же — ей снились разные лица. Чаще всего Манджиро Сано. Иногда — всего немного реже — Курокава. А порой видела и Ханму, и братьев Хайтани, и какие-то случайные лица, которые видела мельком. Но она отказывалась признавать даже самой себе — сталкивалась во снах с Кисаки. И даже во сне не могла плюнуть ему в лицо, хоть и так хотела.
А бывало, что не могла не только плюнуть — не могла и вырваться из отвратительной скользкой дрёмы, будто не желавшей ее отпускать. А потом падала с забора, сдирая спину о торчавшие ржавые гвозди и бьясь головой — просыпалась и делала вид, что щеки у нее совсем не мокрые.
Иногда думала, почти с надеждой и верой в чудо, что следующим утром не проснется. И всё равно просыпалась. Иногда подозревала, что уже застряла во снах. Но боль в сдертой до крови спине была неотрицаемой явью.
Явью, царапавшей кожу до крови.
Явью, отдававшей послевкусием дерьмовых сигарет и удушливого дыма.
Явь мягко, но не менее болезненно оттого, калечила ее медленно и изнутри.
У яви были очевидные садистские наклонности.
На тринадцатый день — или он был четырнадцатым или, может, даже пятнадцатым — она уже не могла сказать, какой сегодня день и который теперь час. Телефон давно сел и теперь не включался.
Она снова сползала вниз по забору. Ей казалось — как в слоумо, мучительно медленно и тянуло, как будто наоборот, куда-то наверх. На самом деле, просто опять мгновенно слетела на землю, чирканувшись о пару торчавших гвоздей.
..Спина саднила, а земля была холодной. Забор был каким-то липким и шерховатым — опираться на него совсем не хотелось и он медленно кренилась, сползая на землю набок.
Из кармана со звоном выскочили монеты, последние сто йен. Всё остальное она уже спустила на сигареты Квартиру не сняла — как и даже маленькую затхлую комнатушку. Ничего. Почему?..
Забыла.. наверное..
Сигарета дрожала.. Или это её рука? Неясно..
Реальность уходила сквозь пальцы и рассеивалась с дымом.
По земле что-то шлепало расхлябано. Шаги? Она уже не знала. Только коленом пхнула воздух, когда ее как-то закинули на плечо грубые руки.
Что было дальше? Она помнила мало, а после не помнила вовсе.
Помнила шум улиц, будто давивший ее. Помнила ворчание несшего ее человека. Потом помнила, как слышала разговоры — но не могла вспомнить ни слова из них. Не помнила, кто и куда её волок, перекинув через плечо, как мешок. Не помнила, сколько времени прошло хотя бы примерно.
А потом было что-то серо-белое. Спустя только некоторое время до нее дошло, что это ничто иное, как потолок. И потолок отчего-то казался ей до боли знакомым. Еще сильно позе к ней придет понимание, почему.
В голове гудело и кровь была в висках. Веки тяжелые, глаза сложно держать открытыми. Запястья почему-то саднят..
Дернуть рукой — кажется, легко. Сустав дергается, только вот рука не идет. И самую малость становится больно, когда руки не выходит разъединить. Не нужно было быть гением, чтобы понять — пусть даже голова будто была набита ватой — в каком положении она оказалась.
Правда, вопросы всё же оставались. Где? Кто? Почему? Сколько времени?
Из них все она могла пока ответить только на первый и догадаться о третьем.
Головой она всё еще могла вертеть, пусть и вяло, даже с усилием.
Из своего положения она могла понять, что под ней пол. Это, впрочем, вполне логично. Рядом батарея — к ней она, собственно, и была прикована. Не фигурально. Её в буквальном смысле этого слова приковали к батарее запястьями. И, сначала по незнанию попытавшись дергать руками, она уже содрала и расцарапала себе кисти в кровь. Пусть даже боли почти не было.
Посмотрев налево видит кровать и прикроватную тумбу — странно знакомым ей это кажется. Взгляд вправо — стена прямо против кровати исписана чем-то. Фокусироваться на надписях взгляд отказывался, что ей, впрочем, и не было так уж нужно. Она уже поняла, что там.
Имена. Фразы. Слова.
Всё её рукой.
Она была у себя, в съемной квартирке. Только с тем нюансом, что в спальне своей же квартиры она была прикована к радиатору.
Но это, впрочем, никак не помогало ей ответов на другие вопросы.
Кто? Чьих рук дело? Чьей воли?
Она не могла знать, но могла подозревать, что, кто бы он или они не были, до сих пор находится в ее квартире. Или все же ей просто мерещилось, что чайник в кухне кипит?..
Впрочем — кипел чайник или нет — гадать ей пришлось недолго. Ровно до того момента, пока раздвижные двери не разъехались и в развалочку в комнату вошел — догадайтесь с трех раз — Ханма Шуджи, с усмешкой струшивавший пепел прямо на пол. Вот так вот.
— О, так ты даже прочухалась уже? — Ханма протянул с насмешкой, после затягиваясь. — Можно сказать, я удивлен. Ну, если только совсем немного.
Шуджи двигался нарочито лениво, подходя к ней и опускаясь на корточки с издевательской усмешкой. Он был слишком, еще и наклонился .
— Добегалась, а? — Он осклабился, тут же выдыхая едкий дым ей прямо в лицо. — Дыши, давай.
Она молчала. Долго. Минуты полторы, по меньшей мере.
А потом не вдохнула — выдохнула, будто желая развеять сигаретный дым.
— ..Сколько времени прошло? — Потом провела языком по потрескавшимся губам. — Отвечай мне.
Две секунды. Ровно столько Шуджи пристально смотрел ей в лицо. После струсил пепел прямо перед ее лицом и с издевательской усмешкой спросил.
— А? А то что?
С лица Шуджи се никак не хотело сходить ехидно-издевательское выражение. Если бы она могла — о, если бы — то точно бы накинулась на его и расцарапала это лицо ножом.
Но теперь она могла только выдохнуть чуть громче шепота.
— Сволочь..
Ханма сначала хмыкнул. Наверное, почти задумчиво.
А после, приторно улыбнувшись, влепил ей с размаху смачную затрещину.
Кха.
Щека горела, а перед глазами пробежал сноп искр и рассыпались цветные круги. Голова отлетела набок, едва не распрощавшись с шеей. Правда, в разуме несколько просветлело все-таки.
Но останавливаться на этом Шуджи явно не собирался — теперь схватил за подбородок, разворачивая её голову обратно на себя и почти до хруста сжимая челюсть.
— Что случилось, милая? Может, тебе есть, что еще сказать?
Она не ответила — только посмотрела — и этим сказала больше, чем могли бы передать слова.
Челюсть все же предательски хрустнула, когда Ханма бесцеремонно сжал пальцы сильнее. Но, услышав этот звук, все же передумал — убрал руку, отвесив ей еще один, на этот раз слабый, хлопок, но уже по другой щеке.
Она опустила голову и взгляд отвела. Больше не смотрела — да и не желала смотреть. Только сжала кулаки, скованные вместе и поджала губы.
Шуджи все еще не уходил — сидел перед ней на корточках и будто что-то обдумывал что-то. Потом поднялся и бросил
— Прошло двое суток. Только не знаю, что тебе это даст.
Она хмыкнула себе под нос. Даже глз не подняла. Два дня, значит.
Ноги были длинные и она смогла дотянутся. Пнула Ханму чётко в лодыжку.
Он только прищурился насмешливо.
— Чего тебе?
— Курить хочу. — Тихо, настойчиво.
Он лишь усмехнулся и больше прищурился.
А потом бросил на пол окурок.
— Я тоже много хочу. — Пнул носком ботинка окурок ближе к ней. — Ну, кури.
Руки были сведены з спиной, далеко. Не дотянется.
Да, наверное, не стала бы в таком случае и пытаться вовсе.
Тогда снова послышались шаги. Чужие. Но по звуку знакомые.
Знакомые — и оттого хотелось зажмуриться. Или вовсе выколоть себе глаза.
Хотелось заткнуть уши. Или лишиться слуха напрочь.
В дверях остановился человек. Кисаки.
Он стоял с чашкой в руках.
Значит, чайник кипел взаправду.
— Ханма. Ты, кажется, позволяешь себе слишком много. — Тетта заметил тихо уже привычно ледяным тоном. А после отпил из чашки. — Уродовать ее лицо пощечинами было вовсе не обязательно. Можно ведь было просто отпинать хорошенько.
И снова сделал глоток.
Так, будто обсуждал что-то обыденное — как, например, погода в Токио или последняя прочитанная им книга.
Вот и брат-ублюдок в свете прожекторов.
Правду же говорят — она убеждалась снова, будто впервые — в семье и правда не без урода.