IX
После прошло несколько тихих дней. Город затих, словно спрятался в дымке, и только лай собак или полицейская сирена могла напомнить, что время все еще не остановилось.
В конце концов, Этсука на неопределенный срок пропала с радаров, всякими способами ускользая от внимания Тетты, — что, к слову, невероятно бесило последнего. Сам же Кисаки сидел теперь на ступенях и держал зажигалку, пока от ее огонька, ссутулившись, пытался прикурить Ханма, не используя рук, — что было на спор — и все промахивался.
Огонек все никак не хотел перениматься на сигарету и оттого Шуджи беспрерывно бурчал и ругался грязными словами себе под нос. Правда, не внятно — сигарета ему мешала ругаться четче, отчего он все пытался оттеснить ее к самому краю губ.
Но пытался лишь пока сигарета, так и не закурившись, упала на ступеньку перед ним. Вот тогда уж Шуджи выругался вполне разборчиво и почти с детской обидой раздавил сигарету грязным носком ботинка. А после просто достал новую сигарету, начиная сначала.
Когда уже вторая сигарета упала на землю, Кисаки нервно выдохнул, поднимая зажигалку чуть выше. Ханма глянул на него краем глаза, поднимая бровь. Мол — зачем облегчать задачу, он и так справится. О двух предыдущих сигаретах Шуджи очень технично забыл в тот момент.
И, с четвертой или, может, с пятой попытке ему удается поджечь край сигареты и с видом победителя выпустить первый клуб дыма.
— Ну наконец-то, блять, — проворчал, прежде чем затянуться во второй раз, — не думал я, что это будет так сложно.
Тетта хмыкнул самому, наблюдая, как Ханма снова делает затяжку. Сам Кисаки не курил и сигарет не любил, но Шуджи без них, казалось не был никогда и курил, как подозревал он, даже во сне. И, наверное, это должно выглядеть забавно.
— Так что ты говорил? Когда там Ханемия выходит? — Выпустив очередное густое облако горького дыма, Ханма лениво посмотрел на Кисаки в полуоборот, упираясь локтями в колени.
— Ожидается, что через месяц. Может, через полтора. — Кисаки будто почти пожал плечами.
— То есть, в середине сентября или ближе к октябрю уже?
— Думаю, все же ближе к октябрю.
Ханма с некой методичностью струсил пепел себе под ноги и тщательно втоптал его в камень ступеней каблуком. Потом снова затянулся, посмотрев сначала вверх, в небо, и только после переведя взгляд на Тетту.
— Это понял. Только не понял, почему мы должны привязываться к моменту, когда его из колонии выпнут.
Кисаки тяжело вздохнул и пригладил волосы с таким видом, будто теперь так и хотел назвать Шуджи полнейшим идиотом. Величайшим из идиотов, которых он уже встречал.
— Видишь ли.. У Казуторы Ханемии есть куча сил и не хватает тормозов. Именно то, что нам нужно. — Кисаки произнес это с таким видом, будто пытался пояснить несмышленному дитю известную всем истину.
— Аааа.. То есть, он что-то типа меня, но просто с татухой тигра на шее и чуть более безумными выходками?
— Ну, вроде.
— Тогда, почему мы не можем создать Вальхаллу и устроить бойню до его выхода? У нас же есть я.
Тетта только и мог, что закатить глаза. Ну вот как — скажите, кто-нибудь, — объяснить самоуверенному Шуджи, что стоящие у истоков Токийской Свастики Манджиро, Дракен, Кейске и Мицуя — истово убойная сила, а недооценивать не стоило и Мацуно, Хаккая, Улыбашку и Злюку. Все они, даже если Вальхалла будет давить численностью — что в целом возможно, но пока неясно до конца — разнесут все к чертям собачьим раньше, чем они успеют произнести "Токийская свастика".
— Потому что. — Кисаки произнес на выдохе. Потом выдержал паузу, — Казутора не просто яростен или безумен. Он ненавидит и убивает с азартом.
— Ну и что? — Ханма протянул с ленцой, снова струсив пепел с сигареты. — Я ведь тоже не слишком страдаю пацифизмом, — и произнес последнее так, будто пацифизм был страшной болезнью, от которой люди гибли, как мухи.
Тетта хмыкнул. Без улыбки и без тени одобрения.
— Ты просто взрыв. А вот Казутора.. больше имплозия. Он как бы взрывается в обратном направлении — не наружу, а внутрь — и разрушается сам. И чем больше разрушается сам, тем больше разрушений он сеет.
Ханма тоже хмыкнул, будто пытаясь хотя бы сделать вид, что понял, что такое, эта имплозия.
— Опять ты всякими заумными словечками бросаешься... Пощади мой мозг, ладно? Ну хорошо, я понял, что ты весь такой умный и бог, но честно, из тебя бы вышел очень неплохой драматург. А пока ты пишешь только бойни, как остросюжетные спектакли.
Кисаки повел бровью, словно услышал и правда что-то стоящее.
— Это и есть спектакль. Только каждый акт кончается трагедией в угоду автора. — Он усмехнулся мрачно.
— И актеры дохнут, только не понарошку. А автор, я так понимаю, в конце останется жив? — Шуджи прищурился, потерев подбородок пальцем.
— Тут уж как повезет. Может, выживет, может — будет заколот строптивыми актерами. — Кисаки проговорил холодно, будто бы и не о себе все. Как об одной из фигур на доске, которая просто немного более резвая, чем другие.
Шуджи хохотнул, выпустив дым через нос тонкой струйкой.
— Ты странный, Кисаки. Вроде ж математик чертов, считаешь всё да считаешь — и тут вдруг выдаешь такое.
— Математика это один из способов подчинить себе хаос, — Кисаки просто дернул плечом и усмехнулся, глядя перед собой. — Уравнения это, видишь ли, не про только про порядок, но и предсказуемость.
Ханма фыркнул.
— И, дай-ка угадаю, ты хочешь хаос и предсказуемость загнать под единый знаменатель? — Он, кажется был насмешлив, но только безо всякой злобы.
— Именно, — Тетта едва кивнул. — Главное, правильно вывести, в какой момент и чья кровь прольется первой. Все остальное следствие.
— Бля.. Я все еще очень размыто понимаю, как ты хочешь все это высчитать и причем тут Ханемия.. — Сигарета у Шуджи перестала дымить и он с тихим раздражением швырнул ее вниз, тут же втоптав в камень. — Ну да черт с тобой, Кисаки. Черт с тобой. И черт с Казуторой, пусть будет этот твой тигрёнок. И спектакль этот твой пусть будет.
Тогда Шуджи замолк, смотря куда-то в сторону и хлопая по карманам в поиске сигарет. Кисаки тоже не спешил отвечать и продолжать этот разговор — и они сидели, будто разделенные чем-то плотнее, чем остаточная сигаретная дымка и духота позднего летнего вечера.
Где-то во дворах вдруг завыла собака, отчего Ханма едва дернулся — не столько от неожиданности, сколько от прерванной на середине мысли.
— И все таки, — Ханма медленно, с ленцой, почесал висок, — ты, сукин сын, мутный тип и страшнее, чем кажешься со стороны.
— Вот именно.
Кисаки не стал уточнять, с чем конкретно он в данном случае согласился — с тем, что его сущность страшнее, чем кажется, или с тем, что он мутный и вообще сучий сын. Впрочем, Ханма и сам уже как-то истолковал его слова по-своему, не став спрашивать еще.
— Только знаешь, что, — после молчания произнес Шуджи, — если захочешь написать акт с моей смертью в конце, предупреди. Я посмотрю, есть ли у меня старая рубашка, которую будет не жалко.
— Обязательно. Даже запишу, чтобы не забыть.
Поднялся ветер и где-то внизу кричали дети, выше, на широкой городской дороге, гудели моторы мотоциклов и машин. Они же будто зависли между этими "ниже" и "выше" , сидя посередине, на ступенях.
Мгновение — и Кисаки, и Ханма замерли, будто по заранее задуманному сценарию обрывая нить разговора. Мимо, по ступеням медленно прошел человек в форме Токийской Свастики и его длинные темные волосы едва колыхнулись на ветру. Бронзовые глаза блеснули в темноте.