XII
Кейске не смотрел по сторонам, быстрым шагом покидая комнату для встреч и сжимая кулаки в карманах. Сегодня он был особо недоволен Казуторой. Точнее — тем, как он раскисал в этом исправительном учреждении, хотя его скоро должны были выпустить.
Не было бы стеклянной перегородки — он бы точно заехал Ханемии по загривку. Чтоб не раскисал.
Тогда, выходя, он не обратил особого внимания на девушку в пыльно-синем костюме, прошедшую мимо. Только подумал мельком, что от нее знакомо пахнет сигаретами Seven Stars вперемешку с ванильным парфюмом.
Ветер поднимал и спутывал пряди, а внутри творился не меньший хаос, чем у него на голове. Баджи захлёстывало.. Что-то. Не злость — она быстрее, не раздражение — оно глуше. Может быть, ярость. Бешеная, живая. На Казутору. На всех. Или даже на себя.
Он шаркал ногами. Неспешно, специально. Пока, едва отойдя от здания, ему не попалась уже битая бутылка. Сначала он просто пнул раз, и еще, и еще пять, прежде чем поднял и рывком, ударом о стену, сделал "розочку".
Она лежала в руке эффектно и, наверное, была почти красивой.
И он сжал горлышко бутылки так, будто это была чья-то шея. Стекло скрипнуло под пальцами, почти впиваясь в ладонь острыми углами. Он всмотрелся в скол — резкий, рваный, острый. И такой же небезопасный, даже если не замахнуться.
— Ты, блядь, сам его убил, — Кейске произнес через сжатые до скрипа зубы. — А теперь, идиот, сидишь и молчишь. Будто что-то понял.
Палец скользнул по краю розочки, острие стекла впилось в кожу, но он только надавил сильнее, как если бы этого было не достаточно.
Усмехнулся. Хищно. И не глядя отшвырнул розочку куда-то в сторону. Глухой звон. Попал четко в урну.
Все равно она ни к чему не годилась.
Ни к драке. Ни к самообороне.
Ни даже к разговору.
Они еще встретятся — он это знал — и очень даже вскоре.
И пусть только попробует не отвечать ему. Пусть только попробует отвести взгляд и не смотреть. Пусть только попробует — и Баджи въедет ему так, что все мозги разом встанут на место.
А если не встанут — забьёт до смерти. Всяко лучше будет.
Так думал Баджи Кейске, бродя по мрачным закоулкам Токио и час от часу проверяя телефон — телефоне не было ничего интересного окороме десяти пропущенных от Чифую — и временами поднимая взгляд к небу, такому же серому как здание исправительной школы.
Небо теперь серело слишком быстро и осень ощущалась все отчетливее, что, сказать откровенно, и правда удручало. Да и всё в общем все больше удручало Баджи — взаимоотношения с другими членами банды всё накалялись, а сам всё отдалялся от них, становясь раздражительнее, хотя часто и не отдавал себе в этом отчёт. Да и в общем над ними всеми повисло нечто роковое, будто вскоре должно было свершиться что-то. Что-то, что изменит всё.
Небо теперь серело слишком быстро и осень ощущалась все отчетливее, что, сказать откровенно, и правда удручало. Да и всё в общем все больше удручало Баджи — взаимоотношения с другими членами банды всё накалялись, а сам всё отдалялся от них, становясь раздражительнее, хотя часто и не отдавал себе в этом отчёт. Да и в общем над ними всеми повисло нечто роковое, будто вскоре должно было свершиться что-то. Что-то, что изменит всё.
И Кейске чувствовал это невероятно отчётливо. Он знал, как пахнет беда.
Не метафорично — вполне реально.
Беда пахла бензином, кровью, гарью, ржавчиной и дешевым алкоголем, сбивающим страх. И он мог сказать, что уж начал сочиться в воздухе запах ржавчины.
Беда близко. И всё ближе, ближе...
И всё же он шёл.
Несколько улиц, пара перекрестков, сквер и супермаркет, повсеместно росшие из асфальта и плитки автоматы с снеками и газировкой. Один из таких автоматов оказался от него по левую руку — и он увидел себя в искаженном отражении на мутном металле.
Лицо показалось чужим и даже скорей не уставшим, а словно выжженным на поверхности автомата, и уродливым. Так его исказило отражение. Он отвернулся, не желая и смотреть на это.
В кармане снова зажужжал надоедливо телефон. Одиннадцатый входящий от Мацуно. Даже не доставая его из кармана, Кейске знал это — но телефон достал и выключил звук.
Пришло, наверное, уже сообщений сто, если не больше.
— Блять.. — Он выругался, всё-таки читая.
Всё было от Чифую.
"Ты где?"
"Ты как?"
"Что делаешь?"
Написал, иногда промахиваясь мимо кнопок и переписывая заново, бормоча под нос грязные слова невесть кому.
"Был у Казуторы, теперь хожу дышу. Отъебешься теперь?"
Несколько секунд.
"как он?"
"Хуёво."
Он не стал добавлять деталей, описывать, каким теперь был Ханемия. И даже думать об этом не хотел. Особенно думать.
Не хотел думать, что теперь Казутору можно было окончательно доломать всего парой лишних слов. Не хотел думать о том, как Казутора смотрел на него сквозь стекло — точнее не смотрел вовсе. Не хотел думать, как он ссутулился, сидя за перегородкой, потеряв всякое достоинство и как избегал встреч взглядов.
Баджи совсем не хотел думать об этом.
А тем более не хотел объяснять кому бы то ни было.
Он убрал телефон обратно в карман, не дожидаясь ответа. И сразу пожалел б этом — освободившиеся руки чесались хорошенько набить кому-нибудь рожу. Или просто ударить что-то. Или себя. Особенно — себя.
Мир бесил.
Мир бесил своей обыденностью, тем, то жизнь продолжается, как будто никто не горял, не умирал, не сидел в одиночку за то, что сделали вдвоём.
Бесило всё — этот дурень Казутора, эта ужасная исправительная школа, пасмурный день, Токио, Чифую, телефон, сообщения, автомат с разной газировкой и даже та девчонка в пыльно-синем костюме.
Всё бесило его.
Баджи провёл рукой по лицу, словно это как-то могло снять с него раздражение или стереть эмоции. Потом снова, будто еще надеясь, что это хоть как-то поможет.
На пальцах осталась кровь — розочка таки резанула кожу, пусть он и не заметил или не осознал тогда. Сжал кулак — боль вспыхнула. Разжал — словно ее и не было.
И он просто продолжил идти, продолжал время от времени сжимать то разжимать кулак, заставляя боль то пульсировать, то исчезать. Как если бы это давало ему хоть видимость контроля.
Но, чёрт побери, он даже представления не имел, куда идёт.
Просто шёл, внутренне боясь, что если остановится — сам себя сожрёт вопросами с началом на "а если..". А потом начнёт выть и крушить всё, до чего сможет дотянуться. Может, даже убьёт кого-нибудь. А потом выдохнется, его схватят копы и отправят в ту же исправительную школу, где сидел Ханемия. И теперь уже он будет сидеть за стеклом и отводить глаза.
А еще тогда ему придется признать — он устал.
Устал тащить на себе первый отряд, друзей, выносить Манджиро и постоянно получать смски от Мацуно.
Устал и гадать о том, что задумал этот скользкий тип Кисаки, и почему рядом с Теттой вечно трётся не менее скользкий Ханма, и о чём эти два куска дерьма разговаривали тем вечером на ступенях.
Иногда он не хотел ни думать, ни даже наблюдать.
В особенности ни того, ни другого он не хотел теперь.
Телефон снова и снова содрогался от новых сообщений. Кейске ни разу даже не потянулся к карману, продолжая шагами мерить улицы Токио и словно упорно ища выхода, хоть куда-то и хоть откуда-то.
...
"Как он?"
"Хуёво."