VII
Так и проходил вечер, начинавший постепенно перетекать в густую, давящую на грудь ночь. Шутки все еще были на грани жесткого юмора и серьезного разговора, но они держались, стабильно не скатываясь во второе.
Ночь нависала. А вот Манджиро уже засиделся, но, очевидно, и уходить не спешил. Полу-шутил, что дома его никто не ждет — Эмма отпросилась к Хинате Тачибане с ночевкой.
— ..То есть, ты хочешь сказать, что хочешь остаться у меня? — Она невнимательно переспросила, локтями упершись на столешницу за спиной.
— Если только не выгонишь.
Какой же навязчивый. Что Сано, что Курокава. И откуда в них столько тяги к людям? Радовало же лишь то, что в тяге Манджиро не было того налета садизма, без которого она не могла и представить себе Изану. Майки, в крайнем случае, не рвался проверять ее реакцию угрозу падения с крыши небоскреба. По крайней мере, пока.
Она только выдохнула, не решаясь давать комментарии. Только кивнула и пальцем указала в коридор, на дверь уборной. В целом, в квартире было не запутаться — помещения всего три — спальня, кухонька и совмещенные ванная с уборной. Но тем не менее, она сделала тот жест рукой, отдавая себе в этом отчет только задним числом.
Она не сказала ни "да", ни "нет", ни "оставайся", ни "уходи" — но он, очевидно прочел этот жест правильно и кивнул. Тоже молча.
Манджиро, сделав последний глоток чая, поставил чашку на стол, дальше от себя и в снова причмокнул губами, как делал ранее. Она снова вернулась к шкафчику, доставая пачку растворимого, до черта горького, кофе, который она все равно всегда пила.
— И все же, чай и правда просто ужасен. — Он усмехнулся после паузы.
— Как и кофе. — Она отвечала.
И внутри вдруг сделалось как-то тепло, чего она после мне сможет объяснить даже самой себе.
Он заварила этот дерьмовый кофе. Но сделала только глоток и оставила стыть на столе. На самом деле, она не хотела кофе.И — вдруг подумалось — может быть, даже никогда его и не любила.
Позже, уже совсем в глухой ночи, она вышла из ванной в старой рубашке в крупную грязно-розовую клетку и босиком шагая по полу и оставляя цепочку мокрых следов. Раздвижные двери спальни были открыты — что, впрочем было ожидаемо. Но вот, что уже не так ожидаемо — застать Майки, на корточках рассматривавшего стену. Ту самую сцену, исписанную именами и бессвязным бредом.
Касался ее пальцами сначала в одном месте. Потом в другом. И снова в другом. Будто пытался разобрать что-то из написанного.
— Майки, — она окликнула, взявшись за край двери, но еще не войдя внутрь, — на что ты смотришь?
Вопрос, наверное, был глуп до чертовской наивности. Она ведь знала, что он видит на стене перед собой. Имена. Его. Его друзей. Его врагов. И бесконечный поток мысли, в котором нет никакой логики для здравомыслящего человека.
— Грех. Наказание. — Он произнес негромко, о чем-то размышляя. — .. Что же мне это напоминает? .. Татуировки Ханмы, что-ли?
Но, конечно, без контекста пара слов ничего не могли ему прояснить. Но слов было немало — и все, как назло, разрозненны, разбросаны по стене, а порой и записанные не до конца. Порой была половина слова, порой пара первых символов. Кое-где слова и вовсе не было — только фрагмент чистых обоев.
Пальцы сжали каркас двери, потопорщив тонкую рисовую бумагу, отдававшую желтизной в теплом свету люстры. Она впилась в дверь ногтями, замерев.
В горле встал ком, но она глотнула его с силой.
— Иногда я ложусь спать, а потом встаю и начинаю писать всякий бред на стене. Луначу. — Отговорка пришла быстро и, во всяком случае, могла хотя бы немного отсрочить другие вопросы, пока Манджиро не увидит в ней изъян.
Он не ответил. Только хмыкнул, сидя на корточках в полуоборот к ней.
Может, делал выводы и сводил все концы. Может, оценивал. Может — согласился, и правда поверил в этот бред — и в ее слова, и в надписи на стене. Может, еще не определился.
— Почему в каждом нашем разговоре все начинается легко, но приходит к такой молчанке? — Теперь уже наивный вопрос вырвался у Майки, пусть даже он и явно не требовал ответа, напоминая больше размышления вслух.
— Не знаю. Знаю только, что в одном известном романе главная героиня говорила очень правильную вещь. "Я подумаю об этом завтра".
Подумай об этом завтра, Сано Манджиро.
Кровать была она на двоих — Майки очень категорично был против, когда она хотела постелить себе на полу. Уступив ему кровать — и, в целом, они могли лежать так, чтоб не касаться друг друга. Хотя, она чувствовала спиной, он и пытался пододвинуться поближе. Она отодвигалась. Отодвигалась. И еще. До тех пор, пока Манджиро не оттеснил ее к самому краю.
Рука будто самовольно нашла на тумбочке пачку сигарет. Вот, в чем было ее спасение.
Скинув простыню она поднялась — сначала упираясь локтями в подушку, после медленно, будто заторможено, сев. Запихнула в карман рубашки сигареты, но они все равно неряшливо торчали наружу.
— Я перекурю пойду.
Майки не ответил — только повернул голову.
Шторы были задернуты плотно, потому лица его не видела. Только очертания головы.
Курила молча, высунувшись из окна. Дым поднимался, заслоняя ей луну дымкой. Она думала. Курила, смотрела на неполную тусклую луну и думала.
Думала.
Решалась.
"Лучше случая не будет" —
Говорила себе.
"Деньги в кейсе. Много тысяч" —
Себе напоминала и уверяла, что пора их уже забрать.
"В конце концов, он ведь видел имена на стене" —
Думала.
Сигарета больше не дымилась, вниз пепел струшен.
Она смотрела перед собой. Долго. Очень.
Потом, почти беззвучно, закрыла окно, опуская ручку до упора. И даже сверху накинула пару кухонных полотенец — вместо штор.
Потом пошла в спальню. С противным скрипом задвинула дверь. До конца. Проверила трижды.
Майки скрутился клубочком, запутавшись в простыни и, казалось, спал.Сопел носом.
Закатила рукава рубашки до локтей.
К кровати подошла со своей стороны. Схватила подушку, будто на опережение, прижимая крепко к груди. Подушка мягкая. Больно не будет.
Начала обходить кровать. Медленно. Пальцами одной руки провела по быльцу.
Оказалась с другой стороны. Прижала подушку к себе сильнее.
Огляделась, будто боясь, что кто-то увидит.
Выдохнула.
Подушка легла на лицо идеально тихо, не издав и шороха. Руки были приучены к силе — придавили подушку к лицу плотно. И давили дальше.
Только пальцы немного дрожали.
*****
Один из лучших ресторанов Токио сиял своими окнами высоко, на последнем этаже небоскреба. Зал не был пуст даже в ночи — люди обеспеченного вида сидели за столами с открытыми буклетиками меню в руках или разложенными на столе.
Ничем среди них не выделялись и двое других — очкастый мальчик небольших лет да платиновый блондин, который или уже перешагнул порог совершеннолетия, или был к нему близок. Золотая молодежь.
Блондин нарочито-лениво покачал головой, отчего едва-едва звякнули серьги ханафуда, и цокнул языком, поднимая глаза от буклетика.
Очкастый мальчишка тоже оторвал глаза от своего меню и их взгляды пересеклись в одной точке. Лавандовые, блеклые почти до белизны, и ледяные голубые, тоже светлые, но будто металлические, за стеклами очков.
— Уже определились с заказом? — пробегавшая мимо миленькая официантка резко затормозила у их столика, держа наготове блокнотик с обложкой, обклеенной яркими наклейками.
Блондин поднял на нее взгляд еще до того, как она закончила говорить, словно испепеляя своими пустыми светлыми глазами. Прошло несколько секунд напряженного молчания, все из которых он пронизывал девушку взглядом.
— Значит, записывайте. — Ситуацию теперь пытался спасти очкастый мальчик. — Белое игристое — лучшее — это на две персоны.
— Еще стейк. С кровью. Двойная порция на одном блюде. — Холодно. Почти приказ.
И, записав все в блокнотик карандашом, девушка очень спешно ушла, нервно кивая. Недружелюбное впечатление эти двое посетителей на нее произвели. Очкастый просто холодный. Второй, у которого платиновый блонд и смуглая кожа, — ну просто откровеннейший бандит, пусть и довольно симпатичный.
— Поднебесье возвысится и будет величайшей бандой Токио и округа. И ты совсем скоро увидишь это, Тетта.
Тетта Кисаки наклонил голову, не отрывая глаз от собеседника. Линзы очков блеснули под светом, скрывая выражение глаз.
— Я не сомневаюсь в ваших стремлениях, Курокава. Но стоит ли мне верить на слово? Какую выгоду и гарантию вы можете дать мне?
Изана Курокава склонил голову набок, усмехнувшись, словно хищник.
— Ты спрашиваешь о выгоде, Тетта? Тогда, что ты считаешь таковой?Господство над Токийской свастикой, Черным драконом и прочими; высокое положение в моих рядах, выгодные связи, списки неугодных — разве это не она? Или ты замахнулся на большее? — Курокава прищурился, а его глаза теперь казались угрожающе пустыми. — Мы оба знаем, что Токио нуждается в новых богах, Кисаки Тетта.
Кисаки полминуты раздражающе поочередно постукивал подушечками пальцев по столу.
— Это шах, Изана Курокава. Даже почти мат. Вы умеете играть.
Изана рассмеялся, едва слышно. И даже, наверное, почти тепло.
Как будто услышал уже забытую всеми старую добрую шутку.
— Я всегда играл хорошо, Кисаки. А особенно хорошо — в темную.
— Не смею сомневаться в ваших способностях.
Губы Курокавы изогнулись в более явном подобии улыбки, лишенном всякой человечности.
— Это очень правильно. В королях сомневаться — сомнительная идея для ценной головы. "Королей стоит бояться" — так сказала девчонка, которую, — мне кажется — подослал ты. Уж сильно похоже хорошо язык подвешен.
Кисаки едва заметно поднял бровь, словно самую малость удивленный.
— Я никого не подсылал. Что за девчонка?
— Юкихё Этсука. Это ее настоящее имя, хотя, что замечательно разумно, она пришла под заезженным подставным.
Тетта нахмурился едва, откидываясь на мягкую подушку кожаного диванчика и молчал несколько дольше. Тогда он, наверное, готов был проклясть Юкихё Этсуку вплоть до девятого колена, но вслух, конечно, ничего подобного не сказал.
— Значит, вот, как работает Юкихё. Тогда я начинаю понимать, почему некоторые неугодные до сих пор живы.
— Значит, ты ее знаешь, Тетта. — Курокава будто вслух подытожил.
— Всё это значит лишь то, что я не люблю, когда кто-то ставит на доску лишнюю пешку.
Потому что, Кисаки знал, если пешка дойдет до конца — станет ферзём. А чужих ферзей с доски лучше убирать. Это был известно большинству, если не всем.
Все та же милая официантка расставила перед ними сверкающие хрустальные бокалы, в которых теперь шипело и переливалось цветными отблесками дорогое игристое вино.
*****
...Руки все еще дрожали, она не могла пересилить себя. Манджиро все еще, даже не просыпаясь,упрямо не желал переставать дышать, а она не могла продолжать.
Подушка с силой отлетела в стену, впрочем, не сделав ровно никакого шуму.
— Живи, Сано Манджиро. В эту ночь, так уж и быть, твоя взяла.